Ильинский Михаил Михайлович
Индокитай: Пепел четырех войн (1939-1979 гг.)

--------------------------------------------------------------------------------
Проект "Военная литература": militera.lib.ru
Издание: Ильинский М. М. Индокитай: Пепел четырех войн (1939-1979 гг.). — М.: Вече, 2000.
Книга на сайте: militera.lib.ru/memo/russian/ilyinsky_mm/index.html
Иллюстрации: militera.lib.ru/memo/russian/lopatin_ss/ill.html
OCR, правка: Андрей Мятишкин (amyatishkin@mail.ru)
Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
[1] Так помечены страницы. Номер предшествует странице.
{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Ильинский М. М. Индокитай: Пепел четырех войн (1939-1979 гг.). — М.: Вече, 2000. — 512 с.,илл. (16 с.). — (Военные тайны XX века). ISBN 5-7838-0657-9. Тираж 7 000 экз.

Аннотация издательства: Индокитайские войны занимают особое место в истории самого кровопролитного XX века, подходящего к своему завершению. В своей новой книге известный публицист и историк М. М. Ильинский, участник событий в Индокитае, воссоздает трагическую летопись четырех индокитайских войн: борьбы против японской оккупации Индокитая, войны против французских колонизаторов, войны против агрессии США и первой в истории войны между социалистическими государствами — Китаем и Вьетнамом. В итоге автор охватывает период с 1939 по 1979 год.

С о д е р ж а н и е

Предисловие коллеги. "Я ступал по пеплу четырех индокитайских войн, поэтому особенно ценю мир..."
Глава I. Индокитай. Огонь и розы
Глава II. От Вьетминя до Вьетконга. Проба сил
Глава III. Жизнь под бомбами. Дни и ночи Вьетнама
Глава IV. Шаги по 17-й параллели
Глава V. Вьетнамский синдром. Война нервов. Солдаты из роты "Чарли"
Глава VI. Дорога на "Южный полюс'' Вьетнамаv
Глава VII. Рассвет над Сайгоном
Глава VIII. Сети шпионажа. Резиденты разведок об этом не знали. Три встречи с капитаном ГБ
Глава IX. Партизанская война
Глава X. Лаос. "Второй фронт" Индокитайской войны
Глава XI. Третий фронт: Опаленные пальмы Камбоджи
Глава XII. Китай-Вьетнам: Четвертый фронт
Хронология, приложения
Примечания
Список иллюстраций

 

Предисловие коллеги. «Я ступал по пеплу четырех индокитайских войн, поэтому особенно ценю мир...»

Как-то в Ханое был проведен журналистский опрос на тему: «Кто из иностранных журналистов в разные этапы военной истории 40-70-х годов XX века написал полнее, больше и объективнее о событиях в Индокитае», и выяснилось, что самыми плодовитыми, осведомленными и известными были признаны француженка Мадлен Риффо, австралиец Уилфред Бэрчетг, российские публицисты Иван Щедров и Михаил Ильинский. Они писали свои репортажи, корреспонденции, очерки, книги со всех индокитайских фронтов, в различные периоды и годы, и по прошествии времени оказалось, что в силу объективных обстоятельств не создали ни одной полной книги, объединяющей всю историю военных действий, развитие политических событий в Индокитае после Второй мировой, книги, рассказывающей о тайнах дипломатических и разведывательных служб разных стран — участниц острейших конфликтов в регионе. Ныне [7] из этой яркой журналистской интернациональной когорты на Земле остался лишь журналист, академик информатизации и двух других международных академий, Президент итальянской академии мира (Рим) Михаил Ильинский. И он взял на себя труд по созданию такой книги об Индокитае, книги, в которой были бы раскрыты основные страницы войн во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже, особенностей национально-освободительного движения народов Юго-Восточной Азии, выявлены причины и цели агрессий со стороны внешних сил — Японии, Франции, США, Китая.

В самом названии книги «Индокитай. Пепел четырех войн» заложен как бы двойной смысл. Во-первых, речь пойдет о ходе четырех войн в Индокитае: это — антимилитаристская, антифашистская борьба против японской оккупации Индокитая в ходе и в первые месяцы после Второй мировой войны (1939 — 1945); это — антиколониальная война Сопротивления (1946 — 1954) против французских колонизаторов; антиимпериалистическая война Сопротивления (1964-1975) против агрессоров США и их сообщников по интервенции и, наконец, четвертая баталия — первая в истории социалистических стран широкомасштабная пограничная тридцатидневная война между народным Китаем и социалистическим Вьетнамом. Такого еще не бывало в мировой истории, если не считать пограничные конфликты между СССР и Китаем в 1969 году.

Если о первых двух войнах (антимилитаристской и антиколониальной) автор рассказывает в виде интервью с вьетнамскими и зарубежными историками, военными и политическими деятелями, а также из бесед со своими коллегами и друзьями Мадлен Риффо и Уилфредом Бэрчеттом, ушедшими из жизни в 1980-1990-х годах, то о войне против агрессии США и интервенции КНР военный корреспондент, международный обозреватель и политический наблюдатель, удостоенный разных журналистских премий, Михаил Ильинский рассказывает на своем журналистском опыте, дает свой анализ историка, эксперта по странам Востока развитию событий на военном, политическом и дипломатическом фронтах. Отрабатывается и свое трактование понятий «военных и политических тайн» в Индокитае: то, что считалось секретным на том или ином историческом этапе, [8] становится достоянием гласности теперь, по истечении определенного времени, при смене правящих администраций и даже систем власти и различных международных «декораций», с падением стен и прорывом «дамб». И в том, чем быстрее и острее происходит раскрытие и «озвучивание» международных секретов, скрываемых и защищаемых спецслужбами и различными органами власти, — особая заслуга журналистов, шагавших вместе с боевыми порядками в воинских частях, живших в блиндажах и хижинах в условиях военного времени вместе с населением, вынужденным, спасаясь от бомб и снарядов, глубже зарываться в землю, уходить в горные ущелья и пещеры. Но они боролись и побеждали.

Второй смысл — военный, геополитический.

Война шла в разное время на четырех разных фронтах. Вьетнамский центральный фронт (состоял из северовьетнамского и южновьетнамского театра военных действий), лаосский и камбоджийские фланги, по которым шли «резервные каналы» Центрального, вьетнамского фронта. Здесь же пролегала связывающие все фронты «тропа Хо Ши Мина». И, наконец, пограничный вьетнамо-китайский фронт. Когда-то в 1940-1950-х годах здесь было прорублено «окно» в социалистический лагерь. В конце 1970-х годов это «окно» захлопнулось, и затем его охватил огонь, запылавший особенно сильно во время вооруженного конфликта весной 1979 года.

Теперь о «психологии и философии» индокитайских конфликтов, о развитии «особых», «специальных» войн.

Сложилось и в течение десятилетий утверждалось мнение, что во время антимилитаристского, антиколониального, антиимпериалистического, а также антигегемонистского этапов борьбы проходили два параллельных, но противоположно направленных процесса. С одной стороны, более сотни этнических групп Вьетнама, Лаоса, Камбоджи, населяющих Индокитай, в ходе общего национально-освободительного движения сплачивались, объединялись, активно и успешно координировали свои боевые и политические действия. И в результате побеждали.

С другой стороны, и японские милитаристы, и французские колонизаторы, и американские империалисты, как и китайские военно-политические идеологи, в 1940-1970-х годах разыгрывали [9] карту «пятой колонны», в своих интересах использовали «пружины» национальных противоречий, существовавших и существующих между народами Индокитая и различными этническими группами, учитывали обособленное положение «хоа киеу» — «хуацяо» — китайских эмигрантов.

И эти национальные, а также культурно-религиозные особенности прочувствованы и отражены автором книги, изучавшим и прожившим в Индокитае многие годы и даже десятилетия, не упрощающим результаты военных успехов и отдельных неудач патриотов Индокитая, видящим и прослеживающим логику военно-политического развития событий во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже на протяжении всего XX века. Эта книга — синтез труда журналиста и историка, исследователя, наблюдателя и летописца. Актуальность этой книги сохранится и в XXI веке, который пока, увы, не обещает исключить из международных и внутригосударственных отношений партизанские войны.

* * *

Западные стратеги, эксперты психологических и секретных служб делали свои ставки в Индокитае, рассчитывали на раскол общества во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже, на укрепление «прозападного образа мышления и жизни"; они вкладывали астрономические финансовые средства в местные органы власти, вооруженные силы, полицию, жандармерию, в средства массовой информации. Но Восток, как известно, остался Востоком. И автор раскрывает некоторые его тайны, ставшие также «тайнами-секретами индокитайских войн».

Теперь о конкретных «пеплах» четырех индокитайских войн. И здесь интересна «драматургия» книги.

«Пепел первый». Февраль — март 1939 года. Японские войска оккупировали остров Хайнань, расположенный менее чем в 300 километрах от устья реки Кам, у хайфонского порта. В континентальном Китае японцы приблизились к границе с Вьетнамом, к его северной части — (Вьетнам делился на три части: Тонкин, Аннам и Кохинхина, по-вьетнамски Бакбо (Бакки), Чунгбо (Чунгки) и Намбо (Намки). [10]

С первых дней Второй мировой войны Франция стремилась использовать материальные и людские ресурсы Индокитая в целях наращивания военного потенциала метрополии. К декабрю 1939 года во Францию было отправлено 70 тысяч индокитайских солдат и рабочих. (Всего ожидалось прибытие во Францию 1,5 миллиона человек только из Вьетнама.) Париж обязал страны колониального Индокитая поставить в метрополию 3,5 миллиона тонн продовольствия, 800 тысяч тонн чая, кофе, сахара, 600 тысяч тонн каучука, 30 тысяч тонн продукции из джута. Все колонии работали на войну.

Поражение Франции, падение Парижа повлекли серьезные последствия для Индокитая. Французская администрация шаг за шагом капитулировала перед японскими милитаристами. В июле 1940 года японцы в ультимативной форме потребовали от французов закрытия северных границ Индокитая, взяли под свой контроль все пути сообщения, которые вели в Китай.

После 1940 года на плечи Вьетнама легло двойное иго чужеземных захватчиков. Японские оккупанты объединились с вишистской французской администрацией для грабежа материальных ресурсов Индокитая и сохранения колониального режима.

Адмирал Деку — генерал-губернатор Индокитая, с одной стороны, говорил о «французском патриотизме», а с другой — легко делил власть с японцами, уступая им по всем главным позициям, прежде всего в военных, политических и экономических проблемах. С 1941 по 1945 год французы выплатили японскому военному командованию 723 миллиона пиастров, что в семь раз превышало бюджет Индокитая 1939 года.

Оккупационные силы и спецслужбы Японии в Индокитае распространяли идеи создания «Великой Восточной Азии» под эгидой Страны Восходящего Солнца, закрепления единства желтой расы, поощряли деятельность новых религиозных сект XX века каодай, хоахао, биньсюйеи (около миллиона 600 тысяч верующих), которые временно были привлечены на сторону японцев, отошли от французов и главное — от Патриотического фронта Вьетминь (Лиги борьбы за независимость Вьетнама, созданной 11 мая 1941 года). Цель интервентов состояла в том, чтобы объединить все разношерстные ассоциации, движения, [11] организации, партии мандарината, компрадорско-помещичьих кругов вокруг имени вьетнамского принца Кыонга, жившего в изгнании в Японии. Не выпускалась из виду деятельность императорского двора Бао Дая (1926-1945), который хоть и слыл «личностью прозападной, профранцузски настроенной», но согласился принять из рук японцев фиктивную независимость и обязался сотрудничать с Японией в деле создания «Великой Восточной Азии».

В августе 1945 года Советская Армия перешла в наступление против частей Квантунской армии в Маньчжурии. В этой обстановке 11 августа 1945 года вспыхнуло вооруженное восстание в провинции Хатинь, затем создан комитет восстания во главе с Во Нгуен Зиапом, отдавшим приказ о всеобщем выступлении в ночь с 13 на 14 августа 1945 года. 28 августа Комитет национального освобождения был реорганизован во Временное революционное правительство, председателем которого и министром иностранных дел стал Хо Ши Мин, министром обороны — будущий генерал-полковник Тю Ван Тан, министром внутренних дел — будущий генерал армии и герой Дьенбьенфу Во Нгуен Зиап. Пять министерских портфелей были переданы лицам, не входившим во фронт Вьетминь. Августовская революция свершилась, 2 сентября 1945 года провозглашена Демократическая Республика Вьетнам (ДРВ).

К декабрю 1945 года все японские вооруженные силы во Вьетнаме были разоружены и сконцентрированы в нескольких спецлагерях на мысе Святого Жака (ныне Вунгтау). Отсюда проводилась репатриация солдат и офицеров «Великой Японии». 28 февраля 1946 года представители Франции подписали в Чунцине соглашения с националистами Китая о выводе войск чан-кайшистов из Вьетнама и замене их французскими войсками, предоставив при этом некоторые привилегии гоминдановцам в северных районах Индокитая. (Китайцы об этом помнят до сих пор.)

6 марта 1946 года были подписаны франко-вьетнамское соглашение и протоколы к нему, исторические документы, по которым Франция признавала Вьетнам свободным государством со своими правительством, армией, парламентом, финансами и другими атрибутами самостоятельности. [12]

Так, казалось бы, лег первый пепел индокитайских войн и через него стали пробиваться зеленые молодые ростки новой жизни.

* * *

Поражение французского экспедиционного корпуса в Индокитае закладывалось задолго до его разгрома в марте 1954 года в сражении при Дьенбьенфу.

16 августа 1945 года французское правительство направило к берегам Вьетнама войсковое соединение «Массю» и 9-ю дивизию колониальной пехоты во главе с генералом Леклерком. Генерал был назначен командующим экспедиционным корпусом. Он вошел в контакт с адмиралом Тьерри д'Аржанлье — Верховным комиссаром Французской Республики в Индокитае и взял на себя обязательство восстановить владычество Франции во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже. В качестве первого военно-оперативного шага 23 августа в одном из районов Намбо (Южного Вьетнама) был выброшен отряд десантников. Японцы пропустили парашютистов в Сайгон.

В первые дни сентября в столицу юга Вьетнама пришли англо-индийские войска, они открыли ворота тюрем, деклассированным элементом раздали оружие. По Сайгону прокатилась волна грабежей и насилия.

Почему англичане столь рьяно поддерживали французов в Индокитае? Боязнь за будущее своих колоний заставляла их действовать дерзко и решительно. Не допустить, чтобы дурной пример Индокитая стал заразительным для британских азиатских колоний. Вот что мотивировало действия. Лондона в Индокитае.

21 октября 1945 года англо-французские войска повели наступление на дельту Меконга. Затем части экспедиционного корпуса продвинулись на плоскогорья Тэйнгуена. Правительство ДРВ призвало народ к войне Сопротивления — «Кханг тиен».

С 1946 по 1952 год Вьетнамская Народная армия (она называлась тогда Армией защиты Родины) вела тяжелые тактические бои, но уже в тот период дипломатическая активность сподвижников [13] Хо Ши Мина позволяла военным получать передышки, уметь скрыто и быстро перегруппировывать огромные массы людей и боевой техники.

К маю 1947 года французские вооруженные силы во Вьетнаме насчитывали более 115 тысяч штыков, но, как показали боевые действия, экспедиционный корпус не получал решающих преимуществ, нес тяжелые потери, а скорая обещанная победа была не видна в Аннамитских горах. Не дали позитивных результатов и комбинированные действия (октябрь 1947 г.) авиадесантов, частей экспедиционного корпуса и речных флотилий. В освобожденных зонах родился тогда лозунг: «Все для фронта, все для победы!» И это был не просто пропагандистский лозунг. Налаживалось военное производство, ремонтировались техника и оружие, строились новые дороги. Сбор риса для народной армии и мирного населения увеличился до 2 миллионов тонн в 1947 году. Развернулось движение за экономию под девизом: «Кувшин риса для армии». Постоянно укреплялась Армия защиты Родины, проводились кампании по переподготовке кадрового командно-политического состава. Декретом от 4 ноября 1949 года была введена обязательная воинская повинность, не отмененная до сих пор.

Укреплялся международный престиж революционеров. 30 января 1950 года были установлены дипломатические отношения между СССР и ДРВ, что расширило признание и авторитет молодой республики.

* * *

В конце 1950 года во Вьетнам прибыл новый главнокомандующий генерал де Латтр де Тассиньи. Он привез с собой документы о новой военной стратегии и «доктрину давления» с учетом получения большего количества боевой американской техники. Одновременно появились во Вьетнаме и американские советники из постоянной военной миссии США — МААС. «Sale guerre» ("грязная война"). Так назвали войну генерала де Латтра во Вьетнаме.

Экспедиционный корпус нес одно поражение за другим. В мае 1953 года на пост командующего был назначен генерал Анри [14] Наварр. До прибытия во Вьетнам он побывал в Вашингтоне, где согласовал план «мобильной войны» в горных местностях и в долинах с учетом природных особенностей Бакбо, Чунгбо и Намбо. На ведение военных действий генерала Наварра США выделили 785 миллионов долларов и, как выяснилось позже, — все на ветер... 15 октября 1953 года после «триумфального шествия» по Ханою генерал Анри начал проведение плана «Чайка» по объединению ударных группировок французских войск в северных и центральных районах Вьетнама. План был сорван, а 7 мая 1954 года после 55 дней осады пал укрепленный район колонизаторов — Дьенбьенфу.

Во Вьетнаме и Париже были подведены итоги Первой войны Сопротивления. Впервые в истории небольшая колониальная страна вышла победительницей в единоборстве с крупной колониальной державой.

— За почти девять лет войны армия французских колонизаторов и марионеточной администрации потеряла около полумиллиона солдат и офицеров.

— Франция израсходовала на войну 2688 миллиардов франков и 2,6 миллиарда долларов, поступивших из США.

— В процессе войны революционные народные силы проводили курс на всестороннюю длительную войну с опорой на собственные силы, на сочетание борьбы против империалистов и против феодалов, на ведение военных действий с осуществлением аграрной реформы, курс на развертывание вооруженной, политической, экономической и дипломатической борьбы, постепенное превращение партизанской войны в войну регулярными войсками.

Незыблемой оставалась политика народной войны. Свыше 200 тысяч народных носильщиков, например, отработали более 3 млн. трудодней на доставке различных грузов в Дьенбьенфу. Десятки тысяч юношей и девушек прокладывали дороги, вместе с саперами обезвреживали мины, бомбы замедленного действия на транспортных коммуникациях. Десятки тысяч велосипедов, повозок, лодок были использованы для доставки на фронт продовольствия, боеприпасов, для переброски войск.

В ходе народной войны многое, что на Западе имело бы одно утилитарное значение, использовалось на Востоке совсем иначе [15] и приобретало совсем не гражданский смысл. Например, велосипед. Французы всегда называли вьетнамцев «народом на велосипеде», но видимо, не распознали в велосипеде-"се дап» мощное транспортное средство и даже «вид армейского оружия». На одном велосипеде народные носильщики перемещали на дальние расстояния по 300-350 килограммов военных грузов. Курьеры и связные выполняли на велосипедах важные боевые задания. Минометчики вели огонь с велосипедных рам и багажников.

А бамбук, который растет на околице каждой деревни или города? Это и острое оружие, и западня, и строительный оборонительный материал. «Западники» нередко называли вьетнамцев «бамбуками», вкладывая в прозвище негативный смысл, но для Вьетнама бамбук — это позитив, это символ боевого духа народа.

...Молодые побеги бамбука после сезона дождей — само буйство природы. Будто разметавшие гривы боевые кони. Бамбук — это рыцарь земли вьетнамской. Это рыцарь возвышенных чувств, превзошедший повседневные заботы, рыцарь, готовый вечно служить людям.

Вьетнам сложен для понимания его западным человеком. Особенно для тех, кто приходит с мечом в руках. Для тех, кто переступает порог вьетнамского дома с миром и добротой, он дарит свои тайны, свои цветы...

Хризантема — символ силы, благородства и знак Осени. В холодную пору этот цветок испускает сильный аромат. Смысл — друг познается в годину испытаний.

Цветы фузунг с их роскошными пурпурными шапками — словно короткая, но яркая человеческая жизнь. Они цветут всего двенадцать часов.

Лотос — чистота, красота, Лето.

Мак и орхидею называют цветами Весны. Орхидея распускается накануне Нового года по Лунному календарю. И посему почитается как цветок любви, молодости, элегантности.

Цветок сливового дерева — символ стойкости, верности. Веточка сливы — знак Зимы.

Вьетнамские символы и традиции должен знать ученый, дипломат, историк, военный, литератор, интеллектуал. [16]

Особая роль у веера. Для вьетнамцев веер имеет большое и широкое понятие. Он наделен особой силой, и каждое движение веером может обладать определенным смыслом. Веер — это и театр, и объяснение в любви. А порой одно мановение веера служило знаком объявления войны. «Моя душа открывается вместе с веером...» — писал литератор Хюи Кан еще несколько веков назад. Полководец и поэт XV века Нгуен Чай рекомендовал дипломатам никогда не расставаться с веером. В ходе беседы стоявшие за спиной посланника телохранители благодаря одному лишь движению веера могли знать, как протекали переговоры. Веер передавал настроение дипломата: медленные спокойные движения означали взаимопонимание, радушие и сердечность в ходе беседы. Когда посланник быстро, но размеренно помахивал веером, это было знаком примирения. Но если дипломат внезапно складывал веер и поднимал его к лицу, то это означало — не миновать войны. Сколько раз складывался веер за четыре тысячи лет вьетнамской истории.

* * *

Пепел второй войны. Конец колониальной авантюры Франции на индокитайском театре военных действий (1946 — 1954 гг.). Поражение французской армии было использовано США для вмешательства во внутренние дела Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. 7-й американский флот приблизился к берегам Вьетнама. Государственный секретарь США Даллес выступил с предложением «объединенных действий» империалистических сил в Индокитае.

В противовес этим мерам в январе 1954 года по инициативе Москвы была достигнута договоренность о созыве международной конференции для рассмотрения вопроса о прекращении войны в Индокитае. После 72 дней сложной и острой дипломатической борьбы 20-21 июля 1954 года Женевская конференция по Индокитаю завершилась принятием решений о прекращении военных действий, наметились пути развития трех стран Индокитая в направлении мира, сотрудничества, взаимопонимания. Но это не входило в военно-политические планы США в Индокитае, Юго-Восточной Азии. [17]

США отказались присоединиться к Заключительной декларации конференции, но, учитывая требования международного общественного мнения, были вынуждены взять обязательство соблюдать «дух и букву» Женевских соглашений 1954 года. На деле это было начало политического, дипломатического, экономического и военного крупномасштабного вмешательства США в дела народов Индокитая. Уже тогда зажигался костер нового локального военного конфликта, не раз обещавшего перерасти в мировую военную катастрофу. Пепел третьей индокитайской войны будет рассеян только после падения Сайгона 30 апреля 1975 года. И вот более двадцати лет спустя, хронологически, следя за ходом военной операции «Хо Ши Мин» (весна 1975 год), историк и журналист рассказывает с многими подробностями о великой победе народов Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. Западная пропаганда называла действия Вьетконга «актами терроризма». Но это была справедливая борьба народа за национальное освобождение и свободу. США же выполняли роль международного жандарма.

Третья индокитайская катастрофа унесла полтора миллиона жизней, завершилась горами пепла во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже. Но не успели даже начать затягиваться военные раны, как назревал новый конфликт. На этот раз с Китайской Народной Республикой, претендовавшей на политическое первенство в районе Юго-Восточной Азии, но не сумевшей навязать свои «правила игры» народам Индокитая. Приближалась тридцатидневная война по всей протяженности (1400 км) китайско-вьетнамской границы в феврале — марте 1979 года. Эта война стала ответной реакцией Пекина на разгром и падение режима Пол Пота в Камбодже, попыткой «наказать строптивый Вьетнам», продемонстрировать мускулы и заодно предъявить еще раз свои территориальные претензии на ряд островов (Параселы, Спратли и т.д.) в тихоокеанском бассейне. Не вышло.

Специальные разделы книги обращены к индокитайским «флангам» — Лаосу и Камбодже, чьи территории были также объяты военным пожаром и вписывались в единый контекст антимилитаристской, антиколониальной, антиимпериалистической и антигегемонистской борьбы народов Индокитая за свою независимость, мир, свободу и социальный прогресс. [18]

Глава о вьетнамско-китайском вооруженном конфликте весной 1979 года стала, пожалуй, первым журналистским произведением иностранного автора, который был очевидцем событий и сумел описать их объективно и полно. В то время на охваченной военным пожаром границе работали около 70 журналистов из почти сорока стран разных континентов. Но эта книга спустя более двадцать лет — первое произведение о событиях того времени; многое до сих пор составляло тайны Индокитайских войн XX века.

Нго Зиа Шон,
вьетнамский публицист [19]

 

 

Моему отцу, погибшему в 1941-м, и любезной матушке, отдавшей жизнь детям и Отечеству, сделавшей многое для народов Вьетнама, Лаоса и Камбоджи, посвящается эта книга.

Автор, год 2000

Глава I.
Индокитай. Огонь и розы.

«В шесть часов вечера после войны...» и некоторые приоткрытые тайны индокитайского конфликта

Мы обещали встречаться в «шесть часов вечера после войны...» И так каждый год. 5 августа. В любую погоду на площади Свердлова в Москве. «Мы» — это воины-интернационалисты, как теперь принято называть тех, кто работал в военное время во Вьетнаме. А 5 августа — потому что в ту ночь 1964 года начались бомбардировки Северного Вьетнама, была развязана американская агрессия против Вьетнама, распространившаяся затем на весь Индокитай — Лаос и Камбоджу. «Мы» были там... Теперь поседевшие воины-интернационалисты, очевидцы и участники событий тех далеких времен.

Вот уже несколько лет, как место встречи, которое, казалось бы, «изменить было нельзя», переселилось с площади Свердлова (ее больше нет) в здание Комитета ветеранов войны или [20] перемещалось по другим Домам столицы. Оставались же неизменными дата и смысл встречи боевых друзей. С годами нас остается все меньше и меньше, а наши рассказы (от времени и снятия грифа «совершенно секретно», а также послабления некоторых норм) становятся более откровенными, полными. Все или почти все за тридцать пять минувших лет рассекречено: и люди, и оружие, применявшееся в 60-70-х годах во Вьетнаме, и многие события, и даже отношения между людьми, и опасные боевые рейды, составлявшие тогда государственную тайну. Ее держали в строжайшем секрете и охраняли спецслужбы. Теперь все ждут откровений.

Знали ли в Ханое, Москве, Пекине, в других столицах о том, что в августе 1964-го готовилось начало американских бомбардировок Демократического Вьетнама? Да, знали. Об этом, например, говорил мне бывший итальянский генерал Нино Пасти. Он был в течение двух лет заместителем командующего войсками НАТО в Западной Европе. Но мало кто тогда мог поверить в возможность такой военной авантюры. Однако уже к лету 1964 года ЦРУ и Пентагон рекомендовали Белому дому санкционировать бомбардировки. Сенатская комиссия США по иностранным делам вынуждена была признать: «Тонкинский инцидент, послуживший сигналом к агрессии, был инспирирован ЦРУ для получения Белым домом неограниченных полномочий на расширение войны в Индокитае». Но тогда эти строки составляли тайну, государственный секрет США.

Тонкинский «инцидент». Как он подготавливался? 23 июля 1964 года из японского порта Йокосука вышел американский эсминец «Мэддокс» с заданием следить за действиями военно-морского флота Северного Вьетнама в Тонкинском заливе. Секретная операция носила шпионский шифр «34-А».

В одном из тайваньских портов эсминец принял на борт «черный контейнер «с электронным приспособлением, предназначенным для обнаружения северовьетнамских радарных установок в прибрежной и континентальной зонах Вьетнама.

Затем в подкрепление «Мэддоксу» подошел другой эсминец, «Тэрнер Джой». Началось боевое патрулирование уже группы кораблей. Под одним общим кодовым названием: «71-2». 4 августа в 19 часов 40 минут радары «Мэддокса» обнаружили присутствие [21] пяти северовьетнамских торпедных катеров и открыли огонь трассирующими снарядами. Об инциденте капитан Джон Герри — командир патруля срочно радировал в Гонолулу, в штаб Тихоокеанского флота США.

«Имел ли место бой? Можете ли вы подтвердить, что вас атаковали? Доказуемо ли потопление северовьетнамских торпедоносцев?..» — запрашивал адмирал Шарп из Гонолулу.

Утвердительного ответа от капитана Герри не поступило, но военная машина США уже была приведена в действие. Отдан приказ произвести «ответное нападение «на Северный Вьетнам. 64 боевых самолета с авианосцев «Тикондерога» и «Констеллейшн» обрушили бомбовые удары на пять целей в Северном Вьетнаме. Так был спровоцирован Тонкинский инцидент.

Так США начали воздушную войну против ДРВ, длившуюся до 27 января 1973 года. Более восьми лет. Мне было точно известно, что 4 августа в темную ночь северовьетнамские катера атаковали американские эсминцы. Писать об этом было тогда нельзя. Инцидент произошел в территориальных водах ДРВ; значит, американцы совершили вторжение, и потому смолчал капитан Герри. В ДРВ факт боя тоже не афишировали. Тогда еще не было сильной журналистской международной поддержки. А каждое неловкое слово дипломатов, журналистов и военных могли бы представить события в ложном для ДРВ свете. Тогда, в августе 1964-го, Ханой лишь сообщил о факте боя, но без комментариев. Страна же быстро одела военную форму.

Во Вьетнаме каждый человек стал солдатом — мужчины и женщины, старики и дети, крестьяне, рабочие, писатели, художники, поэты, дипломаты... Здесь во Вьетнаме были отрыты сотни тысяч километров траншей. Ими можно было десятки раз опоясать земной шар. Вьетнам выдержал многие тысячи налетов, бомбардировок с воздуха, обстрелов с моря. Иногда воздушные тревоги объявлялись по тридцать раз в сутки. И мы, журналисты, военспецы и другие, были тому свидетелями.

Восемь миллионов тонн бомб обрушили американские самолеты на вьетнамскую землю, Вашингтон истратил свыше 352 миллиардов долларов, использовал 32 процента тактической и 50 процентов своей стратегической авиации, пропустил через Вьетнам 68 процентов своей пехоты, 60 процентов морской пехоты. А это — [22] миллионы солдат. Более полутора миллионов убитых вьетнамцев. Миллионы людей изувечены осколками бомб и снарядов, обожжены напалмом, отравлены ядовитыми веществами...

Более четырех тысяч американских самолетов были сбиты только в небе Северного Вьетнама, сотни летников попали в плен и были переданы американской стороне (все, включая Альвареса — первого, сбитого 5 августа 1964 года, и переданного последним в 1975 году после подписания 27 января 1973 года в Париже Соглашения о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме).

В ходе боевых действий в Индокитае погибли свыше сорока тысяч американских солдат и офицеров. Их имена высечены на стене Арлингтонского кладбища в Вашингтоне. Но на 1 января 2000 года не обнаружены еще 1072 пропавших без вести американца. Для них и их семей война остается не оконченной. Розыск останков продолжается.

...На моем римском корпункте раздался звонок. На другом конце провода капитан первого ранга, бывший сотрудник ЦРУ Джеймс Г. Коннелл, директор управления по поддержке совместной российско-американской комиссии по делам военнопленных и без вести пропавших.

— Вас мой звонок, наверное, удивил, — сказал, представившись, Джеймс. — Просил бы о встрече в Риме, Москве, в любой точке Земли. Мы разыскиваем останки американцев, погибших во Вьетнаме, всех без вести пропавших. В общем, мечтаем закрыть XX век без пробелов в истории каждой американской и других семей в разных странах мира...

...Мы встретились в Риме у стен фешенебельной гостиницы «Эден», и Джеймс ввел меня в курс дела:

— Соединенные Штаты разыскивают, выясняют судьбы 78 тысяч американских военнослужащих, пропавших без вести во время Второй мировой войны, 8 тысяч солдат и офицеров в Корее; 2130 — во Вьетнаме, Лаосе, Камбодже; 90 военнослужащих — экипажей 39 американских самолетов, сбитых над СССР во времена «холодной войны» с 1950 по 1965 год. Теперь до конца века и второго тысячелетия осталось считанное время, а имена многих еще не вписаны в число погибших, не внесены в список павших, что на Арлингтонском кладбище в Вашингтоне. [23]

Россия же разыскивает своих военнослужащих, пропавших без вести в Афганистане, в Чечне, готовы помочь. Помогите и вы нам!

Совместная российско-американская комиссия (создана в марте 1992 года под эгидой двух президентов США и РФ) ставит перед собой гуманитарные, а не разведывательные цели, занимается сбором и обработкой архивных данных и документов, И достигнуты уже немалые результаты. Из находок последних лет — документы о советских военнослужащих, пропавших без вести во времена финской кампании 1939-1940 годов и во Второй мировой войне. Американская сторона передала России свыше 8 тысяч страниц архивных документов о судьбе 475 тысяч перемещенных лиц во времена Второй мировой войны, документы о летчиках и подводниках, погибших во времена «холодной войны», а также о пропавших без вести и погибших в Афганистане. Российская сторона передала комиссии свыше 12 тысяч страниц некогда сверхсекретных документов, которые тщательно изучены в США. Сделан важный вывод, и я повторю его: ни один американский гражданин не удерживается в России против своей воли. Во взаимном информировании стороны пользуются полным доверием, соблюдаются принципы благоприятствования и взаимопонимания, какие бы критические оттенки эта информация ни приобретала. Итак, найден общий «знаменатель» во взаимоотношениях юридических органов, но при обсуждении гуманистических ценностей стороны остаются чаще всего на своих прежних позициях. Они сближаются, но еще нужны соответствующие определения, от которых как от точек отсчета начнется новое движение в XXI веке. Без конфронтации, с взаимной ответственностью за судьбы мира, с возданием справедливого, должного тем, кто служил своему Отечеству и когда-то мог считаться «врагом» в других государствах, в стане бывшего военного, политического, идеологического противника. Герои одних народов могли быть врагами других. Отрабатываются единые критерии в отношении понятий «патриот», «мыслитель», «полководец» и т.д. В каждой стране — свои знаменитые личности. Их признает мир. Но это о высших эшелонах. Были и свои герои на «общем народном уровне». В каждой [24] «отдельно взятой индокитайской стране». И о них почти ничего не известно.

И здесь тоже важны свои морально-этические ориентиры, свои точки отсчета. Например, пришло время пересмотреть многое, в частности, даже отказаться от того, что десятилетиями считалось в Америке «аксиомой», и во всеуслышание заявить: ни один советский военный или гражданское лицо, журналист или медицинский работник, люди военных и мирных профессий не принимали участия в допросах американских военнопленных. Этим заявлением перечеркивается многое: десятки произведений литературы, кино, выпущенных в США. Но на место американских «Рэмбо» пока не пришли реальные «Антирэмбо», тоже остросюжетные эссе и романы, где противоборствуют американо-советские противники на фоне разных войн: в Корее, Вьетнаме, в Африке, Латинской Америке, Афганистане, в различных регионах и странах мира. Но литературная фантазия не должна больше искажать подлинную картину, не должна порождать взаимную ненависть. Мы были по разные стороны баррикад, но без прямого соприкосновения. Шла так называемая «бесконтактная война». Авиация США бомбила Вьетнам, где находились и мы, советские люди. Но не только мы, вместе с нами были представители многих стран и народов. В Ханое в посольствах и представительствах находились сотрудники из всех государств бывшего социалистического лагеря, представители Международной комиссии по контролю (МКК) и наблюдению за выполнением Женевских соглашений по Индокитаю 1954 года (в то время Канады, Индии, Польши), посольства и миссии Франции, Алжира, Швеции, Финляндии, ОАР, позже Англии, Италии, Ирака. Среди погибших от бомбежек не только тринадцать граждан СССР, но и индийский сержант из МКК, посол Франции и гражданка из ОАР, журналист из Колумбии и другие.

Российские литераторы неоднократно предлагали американским коллегам сотрудничество в создании книг и фильмов о войне США с новых позиций. Без идеологических и пропагандистских нагрузок. Ответа пока нет. И в этом одна из разгадок того, почему многие «тайны» до сих пор остаются тайнами. [25]

* * *

Да, американцы пытались выполнить роль «мирового жандарма», спасти Южный Вьетнам от «северного агрессора», воспрепятствовать объединению Вьетнама. Одновременно Вашингтон проводил проверку в боевых условиях всех видов современного оружия, только без употребления главного — ядерного. Это был большой полигон.

СССР выполнял и выполнил свой интернациональный долг помощи Вьетнаму и тоже проверял свое и изучал чужое оружие.

Около 60 процентов помощи (в стоимостном выражении) ложились на плечи советского народа; 35 процентов — на Китай и 5 процентов на все остальные социалистические страны, мировое прогрессивное человечество. Помощь эта была бескорыстной, но Москва также рассматривала Вьетнам как своеобразное экспериментальное «поле». За время войны во Вьетнаме работали 22 тысячи советских специалистов. Советских военных специалистов не могло не интересовать американское боевое оружие. Советские военные врачи во Вьетнаме, например, впервые столкнулись с шариковыми бомбами, с осколочными «параллелепипедными» зарядами и другими «изобретениями» американской военной мысли. Военврач — москвич, полковник Карл Табатадзе в полевых условиях без рентгена первым стал проводить хирургические операции по спасению людей при ранении шариковыми бомбами.

Капитан ракетчиков Валерий Куплевахский одним из первых рассчитал, как поражать цели — самолеты США и спасать свои радарные установки. Аппарат военного атташе Героя Советского Союза боевого летчика, в то время полковника Алексея Ивановича Лебедева (позже генерал-лейтенант), определил, что «Миги-19 и 21» с вьетнамскими летчиками были способны воевать наравне с любыми типами американских самолетов. А «непобедимые» в 50-х годах «В-52», как и истребители-бомбардировщики с меняющейся геометрией крыла «F-111А» — новинки авиации США 60-х годов, — «щелкались» ракетными дивизионами. И зачем сейчас американцам об этом вспоминать?! Не выигрышная «реклама» на рынке оружия. Да и удар по чувствам американского патриотизма. [26]

А каков был баланс в области СМИ? В начале американской агрессии в Сайгоне работали более 2,5 тысячи американских и западных журналистов. В Ханое были аккредитованы лишь пять московских корреспондентов. Писать о войне было трудно. Засекречивалось многое. Требовались визы военной цензуры. Без нее не публиковалась, например, ни одна фотография с боевых позиций. Не сообщались имена большинства погибших. О них ничего не знали. А таковых среди работавших во Вьетнаме советских граждан было, повторю, тринадцать.

Теперь нам, журналистам, задают много разных, некогда деликатных вопросов. Например, позволяли ли вьетнамские власти иностранным журналистам брать интервью у американских пленных летчиков? Встречи с пленными регулярно организовывал МИД Демократического Вьетнама. Конечно, настоящих интервью в нашем сегодняшнем представлении не было и не могло тогда быть. Прежде всего, это не дозволяется международными конвенциями. Летчик находился после поражения самолета, катапультирования в шоковом состоянии. Пилотов показывали, позволяли фотографировать, но о вопросах и ответах чаще всего не могло быть и речи. Но всегда присутствовало главное: номер на форменном комбинезоне пилота. Наши репортажи, в которых приводились личные номера «пилотов в пижамах», служили, с одной стороны, свидетельством того, что военного преступника постигло наказание, а с другой — были доказательством, что военный летчик США жив и в будущем есть кого искать, наводить и уточнять справки, добиваться возвращения на Родину. И в этом была наша как бы «двойная миссия": мы и разоблачали факты агрессии, информировали мировое общественное мнение, но и сообщали Пентагону о судьбе американских пилотов, сбитых над Вьетнамом. И МИД ДРВ это знал и учитывал.

Одним из таких пилотов был капитан Питерсон, сбитый в 60 километрах под Ханоем февральской ночью 1968 года. Он просидел затем во вьетнамском лагере шесть с половиной лет, вернулся в США, дослужился до звания полковника, вышел в отставку, стал конгрессменом, а затем... первым послом США во Вьетнаме. Уникальный случай, но бывает и такое! Теперь, [27] после смерти жены Шарлотты, он даже женился на вьетнамке, правда, с австралийским гражданством.

Но не о всем и не всегда было можно тогда писать. А теперь? Рамки раздвинулись, но и поредели наши ряды. В военное время погиб в Ханое завкорпункта АПН Веня Никольский, и только траурный военный оркестр выдал его принадлежность еще и к Главному разведуправлению (ГРУ) Министерства обороны СССР. Не стало правдистов Ивана Щедрова, Александра Серикова-Алабина (Сербина), радиста Николая Солнцева, «апээновца» Бориса Шумеева. Очень тяжело продолжать этот теперь уже длинный список. А скольких не стало военных, включая генерал-полковника Владимира Абрамова.

Я претендую на большую степень информированности. С полной ответственностью подчеркиваю: каждую сообщаемую информацию пропускаю через сердце, память, мысль, «сито» сознания и времени. И вот главные «ориентиры":

— Никогда никаких «спец. групп», отрядов «спецназа» в джунгли Южного Вьетнама не забрасывали ни КГБ, ни ГРУ для ведения разведывательной.и диверсионной деятельности.

— Весной 1975 года, когда на юге Вьетнама началась финальная боевая операция «Хо Ши Мин», советские разведорганы, как и ЦК КПСС, не были о ней заблаговременно информированы, и никто не предсказывал падения Сайгона 30 апреля 1975 года. Потом, конечно, ВСЕ знали ВСЁ.

— Советские военные советники не сопровождали танковые колонны на юге Вьетнама, в Лаосе или Камбодже.

— Советская военная и политическая разведки в Индокитае встречали сразу несколько преград: особенности военного времени, режимность передвижений, трудности в контактах с вьетнамскими гражданами. Стремление вьетнамцев не дать возможности русским и китайцам сталкиваться на вьетнамской территории — в портах Хайфона, потом Сайгона и Дананга... Вьетнамцы тонко учитывали советско-китайское противоборство, сокращали любые возможности нежелательных «контактов».

— Военный атташе Алексей Иванович Лебедев (говорят, что родился в рубашке. «Шрайк» — ракетный снаряд попал в первый этаж его дома в мае 1967-го, он брился на втором этаже и [28] даже не обрезался) готов был залить спиртным каждого (деньги были не в моде), кто принесет ему хоть какую-либо электронную деталь от сбитого американского самолета. У Лебедева было тогда три помощника — подполковники Евгений Легостаев, Иван Шпорт и Илья Рабинович. Последний, как говорили, неудавшийся журналист, мог положить на бумагу, не выходя из кабинета, все, что добывали его коллеги. (Жив из них только генерал-лейтенант в отставке москвич Иван Петрович Шпорт, позже военный атташе в Вашингтоне и Праге.)

— Советская разведка во Вьетнаме (и это следует признать с большим сожалением) не была готова к началу войны. Если идеологические службы СССР, соцстран, международного рабочего и коммунистического движения, национально-освободительные силы с огромной скоростью и мощью развернули антивоенные манифестации, то средства внешней разведки за ними явно не успевали. Партийные общественные «рычаги» оказались гораздо сильнее.

В 1964-1965-х годах в посольстве, в резидентуре разведки Первого главного управления КГБ СССР в Ханое работали лишь четыре кадровых разведчика (включая шифровальщика) под дипломатическим прикрытием. И лишь один разведчик (дипломат), выпускник МГИМО 1962 года, в то время лейтенант Георгий Сергеевич Пещериков владел вьетнамским языком (остальные были словно «сапожники без сапог"). Ему «ассистировал» будущий ученый и «чистый» дипломат Александр Петров. В ГРУ во всех подразделениях спецслужбы не было ни одного специалиста, знавшего вьетнамский. (Первый лейтенант-переводчик появился в 1967 году.) А язык — не последнее оружие в арсенале разведчика. К концу войны в Ханое от ГРУ и КГБ работали уже более десятка специалистов-вьетнамистов. Но это было уже к концу войны. А в начале войны Георгию Сергеевичу Пещерикову (ушел из жизни 7 августа 1996 года) дорого давались его первые боевые ордена и медали. С некоторыми агентами он встречался по нескольку раз в неделю. Это было перенапряжение нервов, испытание силе, воле.

...В советской или российской исторической и «детективно-шпионской» литературе, в художественных или документальных фильмах я не припомню даже небольшого сюжета о Вьетнаме, [29] в котором бы перед нами предстал советский супергерой — хотя бы «тень» Рэмбо. Почему? Излишняя советская скромность? Просто была не нужна «советско-патриотическая тема» в Индокитае, когда более мощно и эффективно звучала и действовала сила «планетарного» антиамериканизма, антиимпериализма, так называемой интернациональной солидарности народов, которая стала наряду с мужеством Вьетнама одной из главных составляющих победы над агрессией США. Была проблема и с цензурой, с суперсекретностью. Но главный цензор жил в нас самих. В журналистах, писателях, историках. Даже в геологах и геофизиках. Нет уже литераторов Михаила Луконина, Константина Симонова, Евгения Долматовского, Леонида Соболева, Юлиана Семенова, других «писавших и снимавших»... Нет ученых Зеленцова, Ворожцова, Эйдлина, Кожевникова, Исаева... Все они в нашей памяти, все они заочные вечные участники встречи воинов-интернационалистов 5 августа в Москве. Но их теперь «вечное отсутствие» — не оправдание тому, что из-под нашего пера не появились «тихие русские» и другие герои серьезных остросюжетных произведений.

И теперь мы подводим итоги, Вьетнам в своей политике оказался полностью последовательным. Он понес колоссальные потери, но выполнил поставленные стратегические задачи, сформулированные в Завещании Хо Ши Мина: страна добилась победы, объединения Севера и Юга в государственном плане. И не свернула со своего пути в 90-е годы. Верность клятве, могилам погибших — великое дело, которое мы стремимся нести.

Не изменился Вьетнам, несмотря на все, что произошло в мире в 90-х годах XX века, не забыл о чувстве благодарности советскому народу за помощь и поддержку. Один из немногих.

«5 августа» приобрело для нас, интернационалистов Индокитая, символическое значение. И это не просто день памяти. Это — день боли. И не только для нас. До сих пор по Вашингтону и Нью-Йорку, по улице Пенсильвании и по Пятому авеню несутся разбитые американские джипы с расчехленными пулеметами ветеранов вьетнамской войны. Они требуют недопущения новых военных авантюр в любом уголке планеты, в Европе, Азии, Латинской Америке, Африке, хранят память о прошлом. [30]

* * *

Воспоминания — это то многое из всего малого, что у нас осталось... Мы прожили свою «Испанию 30-х», свою Великую Отечественную, свой Карибский кризис, свой Индокитай — Вьетнам, Лаос, Камбоджу, позже — Афганистан, теперь — Чечню...

Моя история любопытна тем, что я многое позволил себе увидеть и узнать. В мае 1945-го, когда уже кончилась война, я успел взорваться на бочках с бензином во дворе московского дома на Третьей Мещанской. Оперировали меня два брата Филатовых. Спасли. Лицо, глаза... Примерно через двадцать лет, закончив МГИМО по специальностям референта по странам Востока с вьетнамским языком, отправился в Индокитай открывать корпункт «Известий» после начала американских бомбардировок Вьетнама. Там прошли долгие почти девять лет войны. Там я стал свидетелем китайско-вьетнамского военного конфликта в феврале — марте 1979 года, напомнившего мне во многом военные события 1969 года на советско-китайской границе. Затем в 1980-м — Афганистан. Сегодня на Земле нет другого собкора — спецкора, который бы прошел в этом качестве и Вьетнам, и Афганистан, советско-китайскую и китайско-вьетнамские границы. Был еще Иван Михайлович Щедров ("Правда"), но он умер в Париже (1987). Уникальный был журналист.

Мы, интернационалисты, на разных континентах, протянули друг другу руки, но не забыли о прошлом. Нам предстоит теперь взглянуть на прошлое исторически точно, без политических и идеологических предвзятостей, без априори «правых» и «виноватых». Ведь все действовали по своим законам, правам и обычаям. Поэтому попробуем теперь набраться гражданского мужества и откровения и признать стойкими бойцами тех, кто защищал небо Ханоя, и тех, кто сквозь огонь ПВО рвался к дельте Красной реки, бомбил объекты и тоже рисковал жизнью в военном кошмаре. (Более 4 тысяч самолетов было сбито только над Северным Вьетнамом.) В секретной военной сводке, датированной 1971 годом, указывалось, что на территории ДРВ находилось 735 американских военнопленных. Погибшие — не в счет. В другом документе от 1972 года значились 1205 человек — пилотов и других американцев. Это число значительно превышало [31] 591 — именно столько было возвращено в США в начале 1973 года в ходе миротворческой операции «Возвращение на Родину». За кулисами этой операции шел большой военно-политический и дипломатический торг между США, Северным и Южным Вьетнамом при участии их союзников и партнеров.

Но если живых, хоть и трудно, но можно найти, то намного сложнее с погибшими и захороненными в джунглях, горах, на морском побережье. Для Вашингтона пилоты были героями; для Ханоя — врагами, презренно называемыми «зяк» или «бон». Аналогичное отношение было ко всем, кто участвовал в войне на стороне США. И наоборот: в Южной Корее, Таиланде, на Филиппинах, в Новой Зеландии и Австралии к тем, кто отправлялся во вьетнамское военное пекло, относились как к героям. Так или иначе эти люди тоже шли на фронт, почти на верную смерть. Порой не задумываясь, за чьи интересы, во имя чего. Они лишь знали, сколько стоили в год, месяц, в день их страх, их жизнь... У «Лиенсо» все было наоборот: знали, за что боролись, но без чека в банке. «Мы с собой везем лишь из пробки шлем и кусок крыла «Ф-105»!..» — пели тогда сегодняшние воины-интернационалисты.

Теперь мы знаем пролог и эпилог многих событий. Ненависть во время войны венчала многое. Девочка с ружьем конвоировала сбитого гиганта — американского пилота — и не стреляла в него даже при попытке к бегству. Это был приказ: летчик нужен был живым... Для послевоенного решения многих проблем.

Вьетнамка-мать в бомбоубежище прижимала к груди младенца и шептала: «Плачь громче, сынок! Пусть враг слышит, что мы живы! Вопреки всему!» И они жили, сражались и выжили. Теперь, почти тридцать лет спустя, ненависть — как ушедшая в песок времени полая вода... Ненависть — это эмоции, но это — и «фон» истории.

Бродим мы по дорогам Вьетнама,
В мокрых джунглях клубится туман.
В русском сердце глубокая рана.
Боль твоя в моем сердце, Вьетнам.

(Слова этого нашего гимна, написанного Валерием Куплевахским.) [32]

«Учет жизни и деятельности» всех «советских вьетнамцев» вел ушедший от нас в 1998-м году генерал-полковник Владимир Никитович Абрамов, командовавший в 60-х годах военными специалистами во Вьетнаме. Ушел из жизни генерал Алексей Иванович Лебедев. Герой Советского Союза. Его подвиги помнят коллеги. И один из них — заместитель Лебедева — тогда, в мае 1967-го, подполковник Иван Петрович Шпорт. Сколько раз рисковал он жизнью! Однажды вышел из дома, и американский «шрайк» угодил прямо... в его кровать...

«Храни нас, Россия и Бог». И они сохранили нам Ивана... Все говорили: «Шпорт родился в рубашке и со шрайком в кровати»...

Тридцать лет спустя... Но и сейчас все словно перед глазами. Все друзья тех лет. Георгий Пещериков, институтский товарищ и друг по вьетнамской группе МГИМО и всему Индокитаю. Он рано ушел в отставку. С трудом получил пенсию и почетное звание ветерана, воина-интернационалиста. Умер 7 августа 1996-го. Он мог бы послужить прообразом российского, советского «Рэмбо». Человек огромной физической силы, выносливости, мужества, честности и открытости. В день в Ханое проводил до 3-5 оперативных запланированных встреч и столько же незапланированных, выпивал в сутки не поддающееся счету количество рюмок водки и пива. Когда в гостинице «Метрополь» ("Тхонгнят") поселили (под охраной солдат) первых трех американских летчиков-дезертиров, которых переправляли в Швецию, Георгий умудрился передавать им по веревке бутылки водки на третий этаж и получать взамен нужную ему информацию. Закончил жизнь Георгий Сергеевич печально, в госпитале КГБ. Кремация, похороны в Переделкино. Очень скромная могилка, над которой склонится лишь дочь Марина, последняя супруга Тамара и... малая горстка оставшихся на земле друзей по Индокитаю. Как мало их... А Анатолий Балашов, Ефим Георгиевич Иванов, «жертва эпохи» Виктор Дубограй... Владимир Поспехов, Александр Петров...

Жизнь многих советских «Рэмбо» в Индокитае складывалась непросто во время и после вьетнамской войны. Но это были личности. Колос Борисович Трегубенко. Полковник. Резидент. Работал в Ханое, когда войска патриотов освобождали Южный [33] Вьетнам. Чистый, светлый, яркий человек. Был женат на Людмиле — дочери генерала армии Епишева. После Вьетнама он уехал советником в Индонезию. Там выяснилось, что его подчиненный (полковник Владимир Пигузов) завербован американской разведкой еще со времен работы в Лаосе, арестован и расстрелян. Колос Борисович ушел в отставку и вскоре умер от инфаркта.

* * *

...Я открывал первый корпункт «Известий» в военном Индокитае, видел, как началась и завершилась война, был свидетелем всех главных событий, знаком с ведущими политическими и военными лицами. Я счастлив, что встречался с президентами Хо Ши Мином и Тон Дык Тхангом, брал с десяток интервью у Фам Ван Донга, Ле Зуана, Нгуен Хыу Тхо, жил в Лаосе в гротах «красного принца» Суфанувонга, Кейсона Фомвихана, Нукхака, встречался с Суванна Фумой; в Камбодже — с Сиануком, Лон Нолом, Кхиеу Самфаном и самыми разными другими кхмерами — революционерами и реакционерами. Многое знал о Пол Поте.

Эту книгу я пишу о всем Индокитае во временных рамках — с 1939 по 1979 год. О тайнах и пружинах четырех войн.

Вьетнамцы называют свою страну «государством ста сражений и ста побед». На долю XX века «достались» четыре исторические победы народов Индокитая. О них мой рассказ — журналиста, свидетеля и участника событий, историка. [34]

 

 

Глава II.
От Вьетминя до Вьетконга. Проба сил

Разгром и уход Японии

— С первых дней Второй мировой войны, — рассказывал мне вьетнамский историк Нгуен Кхак Вьен, у которого я рецензировал серию книг о «Вьетнамских традициях», — правящие круги Франции стремились максимально использовать ресурсы колониального Индокитая для наращивания военного потенциала метрополии. «Увеличить до предела вклад Индокитая в военные усилия Франции» — так была сформулирована Парижем главная задача, поставленная перед туземной администрацией.

В день, когда Франция вступила в войну с Германией, в Индокитае объявили всеобщую мобилизацию. Был установлен 10-часовой рабочий день (для женщин 9 часов). Почти у всех категорий населения была урезана заработная плата и увеличены налоги. Колониальные власти объявили вне закона Коммунистическую партию и приступили к разгрому всех созданных коммунистами легальных и полулегальных организаций. По [35] всему Вьетнаму прокатилась волна арестов, десятки тысяч людей были отправлены в каторжные тюрьмы на острове Пуло Кондор, в Лаобао, Нгиало и за границу. Генерал-губернатор открыто заявил, что необходимо «оградить безопасность Индокитая и сохранить его лояльность в отношении Франции».

После поражения Франции в июне 1940 года в Европе, ослабли ее позиции в Индокитае. Японская армия еще в мае 1940 года вышла к китайско-вьетнамской границе.

На юге Индокитая французские колонизаторы столкнулись с экспансионистскими устремлениями Таиланда. Бангкок при поддержке японцев претендовал на территории, лежащие северо-западнее Великих Камбоджийских озер, и на земли, расположенные вдоль правого берега Меконга в пределах Лаоса. Отряды вьетнамских солдат получили приказ выступить против таиландских войск. Дислоцировавшиеся в Сайгоне войсковые части подняли мятеж. Это соответствовало планам кохинхинской организации Компартии Индокитая, которая с июня 1940 года активно готовила население к восстанию. Предусматривалось сочетать восстание в армейских частях с выступлениями народа во всех провинциях и городах Кохинхины.

Восстание должно было начаться в ночь на 23 ноября 1940 года, но колониальной администрации удалось раскрыть план революционеров разоружить отряды солдат. В результате только в 8 из 20 провинций Кохинхины выступили патриоты. В провинции Митхо из 100 деревень восстали 54. Здесь впервые было поднято красное знамя с пятиконечной золотой звездой, знамя, впоследствии ставшее государственным флагом независимого Вьетнама. Французы жестоко подавили восстание. Многие деревни были сожжены, более 29 тысяч человек арестованы и казнены, в том числе руководители коммунистического движения Нгуен Ван Кы (в то время Генеральный секретарь КПИК), Фан Данг Лыу, Нгуен Тхи Минь Кхай и другие.

После 1940 года японские оккупанты объединились с французской вишистской администрацией для сохранения колониального режима. Для удовлетворения интересов Франции, а также для покрьггия растущих расходов Японии на войну, была резко усилена экономическая эксплуатация населения Индокитая. Патриотические движения подавлялись с чудовищной жестокостью. [36]

Французские власти согласились на размещение крупных военных сил Японии в Тонкине, а также отдали в пользование Таиланду 70 тысяч квадратных километров лаосской и камбоджийской территорий. Так называемый франко-японский оборонительный договор, заключенный 9 декабря 1941 года, фактически предоставил японским военным право оккупировать весь Индокитай. Таким образом, к началу войны на Тихом океане Индокитай был превращен в военный плацдарм и сырьевой придаток фашистской Японии — участницы пакта Берлин-Рим — Токио.

Все годы Второй мировой войны французская колониальная администрация была обязана снабжать Японию рисом: в 1941 году было поставлено 585, в 1942 году — 973, в 1943 году — 1023, в 1944 году — 900 тысяч тонн. Вначале Япония оплачивала эти поставки золотом или промышленными товарами, однако вскоре японские резервы истощились, и с декабря 1942 года она расплачивалась «специальными иенами» (обесцененные казначейские боны).

Эксплуатируя природные и людские ресурсы Вьетнама, жестоко подавляя любые формы революционной деятельности, японские оккупанты в то же время пропагандировали идею создания под японской эгидой «Великой Восточно-азиатской зоны сопроцветания». В рамках этой зоны Вьетнам якобы смог бы стать суверенным государством. Провозглашались лозунги паназиатизма: «Азия для азиатов!», «Долой белых варваров!» Японцы активно вербовали себе агентуру в среде помещиков и буржуазии, создавали многочисленные националистические партии (почти все они именовали себя «партиями Великого Вьетнама» и после 1944 года распались).

В начале 1941 года во Вьетнам после многих лет эмиграции вернулся Хо Ши Мин. В мае 1941 года в местечке Пакбо (провинция Каобанг) под его председательством состоялся VIII пленум Центрального комитета КПП К, на котором было подчеркнуто, что вьетнамская революция на данном этапе — составная часть мирового антифашистского движения, возглавляемого Советским Союзом. Центральный комитет решил начать активную подготовку к вооруженному восстанию. С этой целью предусматривались создание и укрепление партизанских [37] отрядов и групп самообороны, а также опорных баз Сопротивления.

«Война на Тихом океане и война Сопротивления развиваются благоприятно для дела индокитайской революции. Держа свои силы в состоянии готовности, мы имеем возможность предпринимать локальные восстания, добиваться успехов в отдельных районах страны, с тем чтобы затем перейти ко всеобщему восстанию», — писал Хо Ши Мин.

Так была создана Лига борьбы за независимость Вьетнама ("Вьетнам док лап донг минь хой», сокращенно фронт Вьетминь). Его массовую, базу составляли общества спасения родины (рабочие, крестьянские, молодежные, женские и др.), включая национальную буржуазию и патриотически настроенных помещиков. В качестве эмблемы Вьетминь утвердил красный флаг с золотой звездой.

К концу 1943 года вооруженные отряды Вьетминя уже действовали на всей обширной территории горного района Вьетбак, расположенного севернее дельты Красной реки. В 1944 году Вьетбак превратился в освобожденную зону. Опорные партизанские базы образовались также в центре Аннама и в Кохинхине. В декабре 1944 года по указанию Хо Ши Мина был сформирован первый Вооруженный отряд пропаганды — первенец Вьетнамской освободительной армии (такое название было принято для того, чтобы отразить политический характер деятельности армии). Во главе Отряда встал Во Нгуен Зиап. Так началась первая страница в истории Вьетнамской Народной армии (ВНА), которая повела борьбу на главном фронте Юго-Восточной Азии во время и после второй мировой войны.

К началу 1945 года перспектива полного поражения стран фашистской оси стала неотвратимой. Во Франции пал вишистский режим, японцы терпели одно поражение за другим как в Китае, так и на Тихом океане. В Индокитае сторонники генерала Шарля де Голля, особенно военные, принимали все меры для сохранения французского господства. Выступая в Браззавилле 8 февраля 1945 года, де Голль обещал только частичную автономию Индокитаю. Новое французское правительство готовилось направить вооруженные силы на Дальний Восток для того, чтобы обеспечить «присутствие Франции» в этом районе мира. [38]

Стремясь предупредить удар со стороны французов, японские войска 9 марта 1945 года атаковали французские гарнизоны по всему Индокитаю и за несколько часов уничтожили или интернировали основные французские вооруженные силы. 10 марта правительство Японии объявило об упразднении французской колониальной администрации в Индокитае. В тот же день японский представитель встретился с императором Бао Даем и предложил ему сотрудничать с Японией. Император сначала определенного ответа не дал.

Прояпонски настроенные партии, особенно так называемый «Национальный союз великого Вьетнама», развернули кампанию, стремясь убедить массы в «великодушии и доброй воле» японцев, в преимуществах создания «Великой Восточной Азии». Бао Дай издал указ об аннулировании всех соглашений с Францией и о восстановлении «суверенитета» Вьетнама в рамках возглавляемой Японией «Великой Восточно-азиатской зоны сопроцветания».

Фронт Вьетминь предвидел неизбежность японского переворота. В ночь с 9 на 10 марта, в то время когда японские отряды разоружали французов, в деревне Диньбанг, в 16 км от Ханоя, ЦК КПИК собралось на расширенное совещание. Не отвергая возможности возвращения к власти французов, ЦК партии отметил, что в 1945 году главным врагом народов Индокитая стал японский фашизм и милитаризм. Мировая война вступила в завершающую стадию. В районе Тихого океана японская армия оказалась в безвыходном положении. Назревала революционная ситуация. В этой обстановке партия и фронт Вьетминь призвали народные массы готовиться ко всеобщему выступлению для взятия власти.

Основное внимание уделялось усилению партизанских действий в горных районах и на равнинах; захвату крестьянами складов риса; политической агитации в крупных городах. В Ханое, Сайгоне, Дананге и Хюэ нарастала политическая борьба. К августу 1945 года по всей стране, включая горные районы, населенные этническими меньшинствами, активизировались революционные действия народных масс. Эти действия носили политический и военный характер. После разгрома Советскими вооруженными силами Квантунской армии и после американской [39] атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, Япония капитулировала. В местечке Танчао (пров. Туенкуанг) собралась Национальная конференция Коммунистической партии Индокитая. Было принято решение о начале всеобщего восстания. Цель: изгнать захватчиков, обрести национальную независимость и установить народную власть. В тактическом плане предусматривалось сочетание политических и военных действий. Для захвата власти были разработаны директивы, поставлены задачи сконцентрировать революционные силы в важнейших центрах страны, деморализовать противника, заставить его капитулировать.

16 августа 1945 года представители массовых патриотических организаций, национальностей и религиозных объединений собрались на Национальный конгресс, созванный фронтом Вьетминь. Конгресс полностью одобрил призыв ко всеобщему восстанию, подчеркнул необходимость «вырвать власть из рук японцев и марионеточного правительства до прибытия в Индокитай союзных войск, чтобы встретить их как хозяева страны». Речь шла о том, чтобы опередить «союзные» войска (чанкайшистские, английские, французские, американские), которые планировали захватить Индокитай, подчинить его своему господству.

Съезд принял программу, состоявшую из 10 пунктов. План восстания был совершенно секретным:

1. Захватить власть, создать Демократическую Республику Вьетнам на основе полной независимости.

2. Вооружить народ. Укрепить Освободительную армию.

3. Конфисковать имущество захватчиков и предателей и, в зависимости от обстоятельств, либо национализировать его, либо распределить среди бедноты.

4. Отменить все налоги и поборы, установленные французами и японцами, ввести справедливую и разумную налоговую систему.

5. Предоставить народу основные права: право на свободу личности, право собственности, гражданские права: всеобщее избирательное право, демократические свободы, национальное равенство и равноправие полов.

6. Справедливо перераспределить общинные земли, снизить арендную плату и ростовщические проценты, отсрочить выплату долгов, организовать социальную помощь. [40]

7. Обнародовать законы о труде: установить 8-часовой рабочий день и минимум заработной платы, ввести социальное страхование.

8. Создать независимую национальную экономику, развивать сельское хозяйство, учредить национальный банк.

9. Организовать народное образование, развернуть борьбу с неграмотностью, сделать обязательный начальное обучение. Создать новую культуру.

10. Поддерживать дружеские отношения с союзными державами и со всеми странами, борющимися за свою независимость.

— Эта программа, — отмечал в беседе со мной Нгуен Кхак Вьен, — имела большое значение в тот и последующий период вьетнамской революции. Был создан Комитет национального освобождения Вьетнама, исполнявший функции Временного правительства во главе с Хо Ши Мином. В этот же день Хо Ши Мин обратился к народу с призывом к всеобщему восстанию. Призыв заканчивался такими словами:

«Пробил решительный час в жизни нашего народа. Соотечественники по всей стране, поднимайтесь на борьбу за освобождение! Угнетенные народы многих стран ведут активную борьбу за свою независимость. Мы не должны медлить».

Восстания в трех крупнейших городах — Ханое, Хюэ и Сайгоне — завершились победой. 19 августа на улицы Ханоя вышло более 100 тысяч человек, власть перешла к восставшему народу.

Чтобы избежать кровопролития, представители фронта Вьетминь убедили императора Бао Дая, который в это время находился в Хюэ — столице монархии, отречься от престола, а 23 августа Бао Дай, по рекомендации матери-императрицы, навсегда оставил трон. 25 августа прибывшая из Ханоя делегация народного правительства приняла из рук Бао Дая печать и династический меч — символы императорской власти.

25 августа вооруженные отряды повстанцев заняли все ключевые узлы и административные учреждения в Хюэ. Около миллиона жителей Сайгона и окружающих его районов прошли по улицам города в знак солидарности с революцией. Так завершилось победой всеобщее восстание 1945 года во Вьетнаме. Августовская революция положила конец восьмидесятилетнему господству колониализма, уничтожила монархию, изгнала японских [41] милитаристов, восстановила независимость Вьетнама. И как апофеоз 2 сентября 1945 года, в день, когда отгремели последние залпы Второй мировой войны, в Ханое на древней площади Бадинь в присутствии десятков тысяч человек Президент Хо Ши Мин огласил Декларацию независимости.

Родилась Демократическая Республика Вьетнам.

— После победы революции, — продолжал Нгуен Кхак Вьен, — фронт Вьетминь расширился и укрепился. Он объединил в своих рядах новые общественные организации: патриотические ассоциации промышленников и торговцев, буддистов, студентов, служащих и др. Особое внимание революционная власть уделяла укреплению единства различных народностей и религиозных общин. 8 декабря 1945 года в Ханой со всех уголков страны съехались делегаты 20 национальностей. Они утвердили принципы единства, равенства и взаимной помощи всеми этническими группами. Представители различных религий: буддизма, христианства, сект каодай и хоахао — также присоединились к этим общенациональным принципам, выразили волю всех верующих защитить независимость и построить новый Вьетнам.

8 сентября 1945 года президент Хо Ши Мин подписал декрет о выборах в Национальное собрание. 6 января 1946 года все граждане Вьетнама вышли на выборы. На Юге, несмотря на репрессии колонизаторов, более 90 процентов населения исполнили свой гражданский долг. Подавляющее большинство избирателей проголосовало за кандидатов фронта Вьетминь. Таким образом, вьетнамский народ еще раз продемонстрировал свое доверие Вьетминю и правительству Хо Ши Мина (президент получил 98 процентов голосов избирателей столицы).

— Более трехсот депутатов, избранных в первое Национальное собрание страны, принадлежали к различным слоям общества, разным народностям, политическим организациям и религиозным общинам, — рассказывал мне первый мэр Ханоя Чан Зуй Хынг. — Национальное собрание на первой сессии выразило полное доверие президенту Хо Ши Мину.

В целях расширения блока национального единства в мае 1946 года был создан Вьетнамский национальный союз (сокращенно фронт Льенвьет), в который вошли партии, общественные организации и отдельные лица, по той или иной причине [42] прежде не вовлеченные во фронт Вьетминь. Единым фронт представлял собой непосредственную опору новой власти на местах.

С началом Августовской революции почти во всех провинциях, уездах и деревнях старая администрация — мандарины и старосты — без сопротивления передала власть восставшему народу. По декрету № 63, изданному новым правительством, во всех районах страны были созданы советы, которые затем избрали соответствующие административные комитеты. Таким образом, за короткий срок была сформирована система органов народной власти, которые взяли на себя все функции государства и при поддержке народа успешно выполняли их.

Новое правительство немедленно приступило к своим обязанностям, уделяло особое внимание проведению демократических преобразований, укреплению вооруженных сил и созданию стабильных государственных финансов.

31 января 1946 года правительство обнародовало декрет о пуске в обращение денежных знаков ДРВ (донгов) сначала в Центральном Вьетнаме, а затем и по всей стране. Донг вошел в обращение наравне с индокитайским пиастром. Был сделан первый шаг в строительстве независимой национальной экономики. Но сразу определились и внешние угрозы. В соглашениях Франции, США и Англии предусматривалась оккупация союзными войсками части территории индокитайского полуострова. К северу от 16-й параллели стояли чанкайшистские войска, южнее — английские, которые своими действиями всячески подготавливали «возвращение французов». За спиной 200 тысяч чанкайшистских солдат генерала Лу Ханя скрывались американские военные. В административных центрах провинций Лаокай, Ланшюн и Куангйен, граничащих с Китаем, чанкайшистские войска и националистические группы «Вьеткать» и «Вьеткуок» уничтожали революционную власть, создавали свои марионеточные органы управления.

Чан Кайши, напуганный размахом революции в Китае, не решался на открытую агрессию против Вьетнама. Но 200 тысяч войск Лу Ханя представляли постоянную угрозу для молодой республики. Политика правительства Хо Ши Мина в отношении чанкайшистов состояла в том, чтобы избегать прямых конфликтов с войсками Лу Ханя и в то же время не позволять им [43] вмешиваться во внутренние дела страны. И эта стратегия оказалась верной. Чанкайшисты постепенно ушли из Вьетнама.

После поражения Японии французское правительство предприняло ряд экстренных мер в попытке восстановить свою власть в Индокитае. К берегам Вьетнама было направлено войсковое соединение, дивизия колониальной пехоты. Главнокомандующий английскими войсками в Южной Азии генерач Маунбаттэн сделал все от него зависящее, чтобы ускорить отправку французских войск в Индокитай: британский империализм беспокоился о будущем своих колоний в Азии и стремился помочь Франции как можно быстрее восстановить ее владычество в Индокитае. 23 августа в одном из районов Южного Вьетнама — Намбо приземлился отряд французских десантников, среди которых был посланник верховного комиссара Седиль. Японцы пропустили Седиля в Сайгон. В то время там находились около 30 тысяч французов. 29 августа Седиль встретился с представителями революционного комитета Намбо и объявил, что Франция не признает ни независимости Вьетнама, ни его единства. В ответ ему сказали, что Вьетнам уже добился независимости и единства, а вьетнамский народ не признает никакой формы давления и насилия колониальной администрации. 2 сентября французские чиновники закрылись в церкви, повели огонь по колоннам демонстрантов. Были убиты и ранены 47 человек.

Уверенные в покровительстве англичан, выпущенные на свободу французы организовали многочисленные провокации. 13 сентября английские войска заняли здание административного комитета Намбо и дали возможность французам поднять трехцветный флаг. 19 сентября Седиль заявил, что во Вьетнаме должен быть восстановлен «порядок» и сформировано новое «правительство» в соответствии с заявлением де Голля от 23 марта 1945 года.

20 сентября английский генерал Грасэй приказал закрыть все вьетнамские газеты, 21 сентября он ввел комендантский час, потребовал роспуска вьетнамских сил безопасности и сдачи ими оружия. Вьетнамцы не повиновались приказу. Тогда Грасэй освободил из тюрьмы и снабдил оружием еще 1400 французских военнопленных, которые 22 сентября организовали массовые беспорядки и заняли несколько полицейских постов. [44]

Так началась первая волна войны Сопротивления. Административный комитет Намбо обратился к населению с призывом подняться на борьбу против захватчиков. Повсюду появился лозунг «Независимость или смерть!». 26 сентября 1945 года президент Хо Ши Мин выступил с воззванием к соотечественникам в Намбо. На Юг отправились части Народной армии. Французам не удалось распространить свой контроль за пределами Сайгона. Каждую ночь им не давали покоя партизаны.

Оказавшись в критическом положении, колонизаторы решили пойти на переговоры. Встреча представителей воюющих сторон состоялась 2 октября. Административный комитет Намбо потребовал от французских представителей признания независимости Вьетнама. Представители Франции отказались удовлетворить предложения комитета, после недельной передышки военные действия возобновились. Первые подразделения французского экспедиционного корпуса высадились на Юге. Генерал Грасэй пообещал оказать им поддержку. В ответ на это административный комитет Намбо направил ноту, в которой говорилось:

«Мы с уважением относимся к англо-индийским войскам, занятым выполнением своей миссии, но если они попытаются восстановить французское господство, весь вьетнамский народ встанет на защиту своей независимости...»

21 октября франко-английские войска повели наступление на дельту Меконга — рисовую житницу страны и на зону каучуковых плантаций. Затем, в ноябре и декабре 1945 года, они продвинулись к району плоскогорий Тэйнгуен и высадили свои войска в Южном Чунгбо.

К концу января 1946 года с помощью бронетанковых и военно-морских сил французам удалось установить свой контроль над главными городами и коммуникациями Намбо, южной частью Чунгбо и плато Тэйнгуен. Избегая неравных боев, вьетнамские вооруженные силы оставили города и начали приготовления к сопротивлению в сельских районах. Экономическая блокада и подрывные действия стали основными методами борьбы Вьетминя в городских центрах. Были созданы крупные базы сопротивления на территории Долины Тростников в провинции Бенче и в лесах Уминь в Западной части Намбо. [45]

В ноябре 1945 года президент Хо Ши Мин заявил:

«Пусть французские колонизаторы знают, что вьетнамский народ не хочет кровопролития, что он миролюбив. Но пусть они также знают, что несколько миллионов бойцов готовы отдать свои жизни во имя независимости своей страны и победы в затяжной войне Со-противления. Они готовы отдать свои жизни, чтобы навсегда избавить детей своей страны от рабства. Пусть колонизаторы знают, что вьетнамский народ готов пойти на любые жертвы. Народ всего Вьетнама уверен, что война Сопротивления завершится победой...»

25 ноября 1945 года были приняты директивы о войне Сопротивления. Вот их задачи (передо мной документы тех лет):

«... Перерезать пути сообщения между оккупированными городами, устроить экономическую блокаду, изолировать политически и не давать врагу покоя в военном отношении... Всюду вести партизанскую войну, убеждать жителей городов осуществлять политику несотрудничества с врагом, а жителей деревень проводить тактику выжженной земли. Поддерживать связи между различными военными зонами. Чтобы обеспечить единое руководство, необходимо детально разрабатывать как планы наступления, так и планы отступления».
«...Приготовление к затяжной войне Сопротивления и отправка подкреплений на Юг составляют центральную задачу правительства и всего народа. Мы должны отдать все свои силы и жизни делу Сопротивления, Южному фронту».

И результаты скоро дали о себе знать. Французский генерал Пелле писал:

«Враг повсюду. Нет фронта как такового, нет фиксированных линий обороны, где могли бы эффективно использовать наши современные военные средства. Каждая заросль бамбука, каждая хижина, возможно, является укрытием для противника. Нашим солдатам приходится чрезмерно напрягать силы, ибо они в любом месте, в любой момент могут столкнуться с неуловимым противником».

А вот что сообщал тогда французский моряк, который перед отправкой в Индокитай думал, что он едет сражаться против японцев: [46]

«В Индокитае французские войска поступают так же, как немецкие фашисты действовали во Франции. Мне претит их поведение. Зачем наши самолеты ежедневно обстреливают безоружных рыбаков? Зачем наши солдаты грабят, сжигают, убивают? Разве это цивилизация, которую мы несем? Перед нами не горстка мятежников, а народ, исполненный решимости отстоять свою свободу. Все люди здесь — вьетминцы. Не уничтожить же весь народ».

Моряком, написавшим эти строки своей семье в 1946 году, был Анри Мартэн.

В первые месяцы 1946 года на Юге возникла сложная ситуация. Французы заняли главные города на Юге, но были бессильны перед партизанами. Кроме того, пока в Ханое существовала революционная власть, оккупация Юга не могла быть прочной. Продолжая военные операции и получая подкрепления из Франции, колонизаторы приступили к разработке плана отделения Кохинхины и создания там «автономного правительства». Присутствие на Севере чанкайшистских войск — опоры реакционных партий, создавало постоянную угрозу для народной власти в Ханое.

Французские колонизаторы пошли на переговоры с Чан Кайши. Они стремились получить от него согласие на замену китайских войск на Севере Индокитая французскими. Франция при этом отказывалась от своих экстерриториальных прав в Китае, «предоставляла» китайской стороне право свободного провоза товаров по железнодорожной линии Хайфон — Юньнань, «свободную зону» в Хайфоне и устанавливала особый статус для китайских иммигрантов в Индокитае. Такое соглашение 28 февраля 1946 года было подписано. Четыре тысячи французских солдат, до этого скрывавшихся в Китае, двинулись во Вьетнам, в район Лайтяу. В то же время ожидались подкрепления из Франции, которые должны были высадиться в Хайфоне.

Чтобы избежать одновременного столкновения с французскими колонизаторами и чанкайшистами, вьетнамское правительство пошло на компромисс. Расчет был на то, чтобы выиграть время. 6 марта 1946 года президент Хо Ши Мин и представитель французского правительства подписали предварительное соглашение, состоящее из следующих пунктов: [47]

1. Французское правительство признает Демократическую Республику Вьетнам как свободное государство, имеющее собственное правительство, парламент, армию и финансы, а также как члена Индокитайской федерации и Французского союза. Что касается судьбы Намбо, то французское правительство обязуется подчиниться решению, которое примет народ в ходе референдума.

2. Вьетнамское правительство заявляет, что оно готово по-дружески принять французскую армию, когда она в соответствии с международными соглашениями придет на смену чанкайшистским войскам.

3. Сразу же после подписания соглашения каждая из договаривающихся сторон предпримет все необходимые меры для прекращения военных действий, удержания войск на своих позициях и создания атмосферы, благоприятствующей скорому началу дружественных и откровенных переговоров. На этих переговорах будут рассмотрены дипломатические связи Вьетнама с другими странами, будущее положение Индокитая, культурные и экономические интересы Франции во Вьетнаме.

После 6 марта 1946 года 15 тысяч французских солдат вступили в Ханой. Одновременно 200 тысяч чанкайшистских войск, а вместе с ними и авантюристы из групп «Вьеткуок» и «Вьеткать», покинули страну.

В Южном Вьетнаме фрашгузы не прекращали операций по прочесыванию местности, продолжались бомбардировки и репрессии против вьетнамских патриотов. Через несколько недель после подписания соглашения французский Верховный комиссар Тьерри д'Аржанлье сколотил «правительство автономной республики Намки», намеревался навсегда отделить Намбо от остальной территории Вьетнама. Прибыв в столицу ДРВ, генерал Леклерк заявил, что «Ханой — последний этап освобождения». Французские реакционные лидеры в Париже утверждали, что им будет нетрудно захватить весь Индокитай, что у вьетнамского народа не окажется ни материальных ресурсов, ни военных средств, чтобы противостоять военной мощи Франции. И эти утверждения, казалось, были не лишены оснований. [48]

Предварительные переговоры в Далате, длившиеся с апреля по май 1946 года, зафиксировали расхождения в позициях сторон. Вьетнамцы отстаивали государственный суверенитет в области внутренней и внешней политики и территориальную целостность страны, а французы выдвигали проект «Индокитайской федерации» во главе с французским губернатором и претендовали на то, чтобы представлять Вьетнам во всех его международных отношениях. Французы хотели включить Вьетнам в зону франка. Все это имело целью восстановить старую колониальную систему, но под новым названием. Основной конфликт заключался в вопросе о правовом положении Намбо — Кохинхины, территорию которой французы хотели отколоть от остальной части страны. Вьетнамская делегация отстаивала принцип единства Вьетнама.

...В октябре 1946 года Национальное собрание ДРВ поручило президенту Хо Ши Мину сформировать новое правительство на базе широкого сплочения национальных сил. На этой же сессии Национальное собрание страны приняло Конституцию, которая провозгласила Вьетнам единой страной от Севера до Юга. И это уже была юридическая основа единого государства.

В ответ французские солдаты усилили военные провокации, стали нарушать суверенитет Вьетнама. Колонизаторы намеревались открыть свою таможню в Хайфоне, единственном порте, через который Северный Вьетнам осуществлял связи с внешним миром, а таможенные сборы составляли важную статью дохода в бюджет. 20 ноября французские войска открыли огонь по солдатам вьетнамской армии в Хайфоне и Лангшоне. В тот же день в Хайфоне военные корабли Франции обстреляли населенные кварталы. Погибли тысячи жителей. Заняв Хайфон и Лангшон — ворота в Северный Вьетнам, — французское командование решило, что контроль над Бакбо — Северным Вьетнамом — установлен. Правительство ДРВ призвало весь народ приготовиться к войне Сопротивления, но вместе с тем сделало последнюю попытку сохранить мир: оно пошло на уступки и подписало с гражданскими представителями Франции новые соглашения. Но и эти соглашения были нарушены французскими войсками.

Французы перешли к организации открытых провокаций непосредственно в Ханое. 17 декабря солдаты заняли улицу Хангбун [49] в так называемом торговом Шелковом ряду, убили около сотни жителей. 18 декабря они захватили министерства финансов и путей сообщения. Население и отряды самообороны воздвигли баррикады, вырыли ходы сообщения от дома к дому, готовились отразить вражеские атаки. Президент Хо Ши Мин направил послание только что назначенному французскому премьер-министру Леону Блюму, потребовал соблюдения подписанных соглашений. Ответа не последовало. 19 декабря французское командование предъявило вьетнамскому правительству ультиматум с требованием разобрать баррикады, разоружить отряды самообороны, передать французским войскам право «охранять порядок» в столице Вьетнама.

Вечером 19 декабря 1946 года президент Хо Ши Мин обратился к народу с воззванием:

«Соотечественники!

Желая сохранить мир, мы шли на уступки. Но, чем больше мы уступали, тем более алчными становились французские колонизаторы, ибо они руководствовались одним стремлением — вновь захватить нашу страну.

Довольно! Мы пожертвуем всем, но не отдадим свободы нашей страны и не станем рабами.

Соотечественники! Поднимайтесь на борьбу!

Каждый гражданин Вьетнама, мужчина или женщина, старый или молодой, без различия религиозной, партийной и национальной принадлежности, должен ради спасения Родины подняться на борьбу с французскими колонизаторами. У кого есть винтовка, пусть вооружится винтовкой, у кого есть меч, пусть вооружится мечом. Если же нет даже мечей, вооружайтесь мотыгами, лопатами или палками. Все, как один, должны подняться на борьбу с колонизаторами во имя спасения Родины.

Бойцы армии, войска самообороны, народное ополчение!

Пробил час спасения Родины! Во имя Родины мы должны бороться до последней капли крови.

Война Сопротивления будет суровой, однако в самоотверженной борьбе наш народ одержит победу».

(Этот документ хранится в Ханойском историческом музее.)

Война Сопротивления, до сих пор не выходившая за пределы Юга, охватила всю страну. [50] ...Мои студенческие коллеги Ан (будущий посол в Алжире), Зу, Ат, Нам и еще десять вьетнамских сокурсников — первых студентов Вьетнама в МГИМО — взяли тогда в руки оружие, пошли на фронт. И я слышал их рассказы. Они говорили, что в антифранцузской войне Сопротивления вьетнамский народ был представителем мирового революционного процесса, неразрывно связан с борьбой сил национальной независимости и демократии на всем земном шаре. Вплоть до 1950 года Вьетнам оставался географически изолированным от стран социалистического лагеря. После победы китайской революции и образования Китайской Народной Республики в октябре 1949 года вьетнамский народ прорвал вражеское окружение и получил возможность в своей борьбе опираться на страны социалистического лагеря. Международная поддержка приумножила силы сражавшейся республики, в значительной степени помогла ей добиться перелома в войне и от активной обороны перейти к широким наступательным действиям, завершившимся победой под Дьенбьенфу. Вместе с тем с 1950 года в патриотической борьбе вьетнамского народа появился новый осложняющий фактор — вмешательство сил американского империализма. Война во Вьетнаме на последнем этапе превратилась во франко-американскую войну против вьетнамских патриотов и национально-освободительного движения в этом регионе земного шара.

— Мы считаем, что агрессия США началась еще тогда, в 1950-м, — говорил мой преподаватель вьетнамского языка By Данг Ат. (Ань Ату — мы, первые советские вьетнамисты, обязаны многим, и не только знанием языка, обычаев и нравов вьетнамского народа. Мы полюбили Вьетнам. В Ханое — 20 ноября — в день Учителя — мы всегда собирались у Ата. Это был глубокий человек, настоящий вьетнамский интеллигент.)

Когда первая война...

Война Сопротивления с французскими колонизаторами началась 23 сентября 1945 года на юге Вьетнама и охватила всю страну с 19 декабря 1946 года. Это — теперь исторические вехи. [51]

Развязав войну, колонизаторы рассчитывали использовать очевидное превосходство в вооружении и численности регулярных войск, пытались нанести стремительные удары, разгромить и уничтожить плохо вооруженные и малоопытные вьетнамские военные отряды, захватить руководителей Сопротивления.

Плану молниеносной войны — своеобразному блицкригу в Индокитае — вьетнамское Сопротивление противопоставило стратегию затяжной, всенародной войны. Сущность этой стратегии состояла в том, чтобы поднять на отпор врагу весь народ и в ходе борьбы создать отвечающие характеру войны и реальным условиям страны три категории вооруженных сил: регулярную армию, местные войска и отряды партизан и народных ополченцев. Эти военные и полувоенные организации тесно взаимодействовали и дополняли друг друга. В зависимости от конкретных обстоятельств Сопротивление могло носить оборонительный или наступательный характер, но с точки зрения оперативной и тактической оно должно было быть только наступательным, имея первоочередной целью уничтожение возможно большего количества сил противника, а не удержание освобожденных территорий.

Правильность этой тактики и стратегии была подтверждена в первые же месяцы войны, в ходе сражения за Ханой. Здесь в течение свыше двух месяцев (конец декабря 1946 — начало марта 1947 года) Столичный полк Армии зашиты Родины отбивая атаки вражеской группировки в составе 6500 солдат и офицеров, наступавшей при поддержке авиации и бронетанковых подразделений. Враг потерял убитыми 500 и ранеными 1500 солдат. Силы Сопротивления выиграли время и окрепли.

Люди не «держались» за насиженные места. И это была особенность первого этапа войны Сопротивления. Ряд городов был полностью разрушен самим населением, не желавшим дать врагу возможность останавливаться в родных местах. Люди взрывали мосты, разбирали железнодорожные пути, приводили в негодность автомобильные магистрали. Разрыв коммуникаций, отсутствие элементарных удобств и непрерывные вылазки партизан вынуждали французов оставить ряд городов на севере страны: Футхо, Вьетчи, Тхайгнуен. Под Ханоем, в 70 километрах в Тамдао, в зоне «Серебряного водопада» партизаны взорвали более 50 богатых вилл колонизаторов. Цель: увидев взорванное, [52] французы уйдут. Им некуда и незачем будет возвращаться. Европейцу трудно понять эту логику, но это — Восток. Так, впрочем, и было. Французы покинули навсегда Тамдао. Им некуда было возвращаться... При мне взрывали в Тамдао колокольню и церковь. «Зачем?» — спросил я. «А зачем они здесь?» — последовал вопрос на вопрос...

Пока шли бои за города, в труднодоступном горном районе Вьетбак, куда эвакуировалось правительство ДРВ, создавались опорные базы для длительной борьбы с интервентами. Повсюду в стране возникали укрепленные «сражающиеся деревни».

7 октября 1946 года французы бросили 5 пехотных батальонов, 2 батальона парашютистов, 2 саперных батальона, 40 самолетов, 800 бронемашин и флотилию речных судов в наступление против базового района Вьетбак. Первая задача — уничтожить ядро Армии защиты Родины и разгромить руководящий центр вьетнамского Сопротивления. Вьетбак должен был попасть в клещи, образованные, с одной стороны, колоннами, двигавшимися вверх по течению рек Красной (Хонгха) и Светлой (Ло), а с другой — пехотными подразделениями, обходящими Вьетбак с пограничного района Лангшон. Предполагалось, что вся зона будет прочесана высадившимися десантниками — парашютистами. Французское командование рассчитывало на элемент внезапности. Первоначально французы действительно добивались успехов местного значения. Но силы Сопротивления сумели перегруппироваться и нанести ответные удары. Самое тяжелое поражение захватчики потерпели в сражениях на реке Ло (24 октября и 10 ноября 1947 года). К концу 1947 года враг потерял убитыми и ранеными 4000 солдат. Были сожжены 13 самолетов, 38 речных судов и катеров, 255 военных машин. Враг вынужден был отступить к Ханою. Часть французских войск засела в городах Каобанг, Тхаткхе, Лаокай, Лангшон. Победа в битве за Вьетбак была первой крупной стратегической победой в войне Сопротивления, стала провалом французской политики молниеносной войны. С этого момента французским войскам была навязана затяжная и дорогостоящая война.

Теряя надежды на быструю победу, французы с 1948 года рассчитывали обеспечить себе прочные тылы, проводили тактику «умиротворения» захваченных районов. В Намбо и на юге Чунгбо [53] был проведен ряд крупных карательных операций. Во всех оккупированных районах вдоль путей сообщения устанавливались укрепленные бетонные посты. Но и они превращались в каменные ловушки.

Развертывание партизанской войны не мешало патриотам проводить крупные боевые операции в Ланга (2 марта), Тамбу (19 апреля), Шоксоай (3 августа), Мокхоа (16 сентября) в Намбо, бои в центральных провинциях Куангбинь, Куангчи и Тхыатхиен, в Нгиало и по шоссе № 4 на севере страны. Что решили противопоставить французы? Политику «заставлять вьетнамцев убивать вьетнамцев», «питать войну войной» (подобная же политика ляжет в «основу» будущей американской стратегии «вьетнамизации» войны). Колонизаторы усиленно вербовали местных марионеточных правителей, набирали молодежь на службу в экспедиционный корпус и марионеточную армию, провозглашали создание «государства тхаев» (март 1948 года) и «государства нунгов» (май 1958(?) года) и других национальных меньшинств. Одновременно французское командование продолжало проводить наступательные операции в различных районах Вьетнама. В Бакбо главные усилия интервентов были направлены на то, чтобы полностью овладеть стратегическим треугольником Ханой — Шонтэй — Хоабинь. В Чунгбо предпринимались многочисленные атаки на южные провинции остававшейся свободной так называемой оперативной 4-й зоны: Куангбинь, Куангчи — Тхыатхиен. Численность французского экспедиционного корпуса к концу 1948 года была доведена до 150 тысяч солдат, а расходы Франции на войну в Индокитае за этот год достигли 300 млрд. франков.

Для вьетнамского Сопротивления решающее значение приобретало экономическое строительство. И вот почему. Противник продолжал контролировать промышленные центры, часть плодородных и густонаселенных дельт, все основные внешнеторговые пути. Задача состояла в том, чтобы снабдить вооруженные силы оружием и продовольствием, обеспечить успешное функционирование народной власти, удовлетворить потребности населения в продуктах питания. Необходимо было добиваться успеха не только на полях сражений, но и одержать победу в начавшейся экономической войне. Французы предпринимали [54] всяческие меры, чтобы подорвать снабжение сил Сопротивления. Вокруг контролируемых ими сельских районов создавались так называемые «белые пояса», препятствовавшие тайным переброскам людей и продовольствия в освобожденную зону. Оккупанты блокировали перевозки медикаментов и других предметов первой необходимости в освобожденные районы. При этом не препятствовалось поступлению туда массы товаров — предметов роскоши для соблазна населения прелестями «западной цивилизации». В противовес руководство движения Сопротивления выставило свои экономические планы. Это была уже и «война умов», борьба за возрождение хозяйства, своя «новая экономическая политика».

* * *

— Французы в те годы получали все большую помощь и поддержку от США, — говорил Нгуен Кхак Вьен. — 19 марта 1950 года американские военные корабли и авиация предприняли попытку морально задавить, запугать население Сайгона. Это была демонстрация военной силы. В июне 1950 года, когда вспыхнула война в Корее, в Сайгон прибыла американская военная миссия MAAG (Military Aid Advisory Group), которая обосновалась при французском командовании. Американцы стали оказывать французам широкую финансовую и материальную помощь. На севере стали летать американские самолеты военно-транспортной авиации. При их помощи французское командование решило бросить новые части экспедиционного корпуса к вьетнамо-китайской границе, создать там «пояс» своих укрепленных пунктов, а затем комбинированным наступлением с севера и юга окружить и разгромить главные силы вьетнамской армии.

Вьетнамское командование решило провести превентивную наступательную операцию вдоль границы с Китаем. 18 сентября в результате мощного удара вьетнамской армии пал опорный узел Донгкхе. Это заставило французов отвести войска из Каобанга. Отходившие части вместе с шедшими им на выручку войсками из Тхатхе были наголову разгромлены. Бытовало мнение, что война Сопротивления была войной «кузнечика против слона [55] — «пахидерма». Но слон потерял свои бивни, а армия народа оказалась «тигром». За 98 дней боев в пограничной зоне французы потеряли убитыми и ранеными 8000 солдат и офицеров. Французы оставили города Лангшон, Тхатхе, Локбинь, а также важную ключевую базу на северо-западе страны город Лаокай. Весь северный район, примыкавший на протяжении 750 километров к вьетнамо-китайской границе, был очищен от оккупантов. Демократическая Республика Вьетнам получила выход к границам стран социалистического лагеря. Потерпела неудачу и идея создания марионеточных «автономных» государств в горных районах Северного Вьетнама.

В самой Франции ширилось движение протеста народных масс против войны в Индокитае. Все больше обострялись противоречия в среде французских правящих кругов. Командование французским экспедиционным корпусом с конца 1950 года было поручено генералу де Латгру де Тассиньи, считавшемуся в то время наиболее перспективным военачальником и стратегом Франции. В качестве первостепенных мер де Латтр выдвинул требование увеличить численность подкреплений из Франции и Африки, накапливание боевой техники, в особенности наращивание авиации.

— И надо сказать, — говорил мне By Данг Ат, — де Латтр кое-чего добился. К концу 1951 года дельта Красной реки оказалась в кольце окружения, были построены 2200 блокгаузов и фортов. Только в дельте, помимо находившихся постоянно 55 батальонов, французское командование сосредоточило 46 мобильных батальонов. Численность личного состава марионеточной армии была доведена до 112 тысяч человек. Американцы поставили французам десятки самолетов, сотни бронемашин и артиллерийских орудий. Франко-американская пропаганда тоже не бездействовала, генерала де Латтра представляли как «гения» и носителя «триумфа французского колониализма». В то же время во Франции народ требовал вернуть свободу матросу Анри Мартену, отказавшемуся от участия в войне против вьетнамцев, поддерживал мужественный поступок молодой француженки Раймонды Дьен, преградившей путь поезду, доставлявшему оружие для французских войск во Вьетнаме. Было и другое. Франко-американский союз не смог избежать противоречий. В Париже [56] понимали, что США стремились постепенно вытеснить французских колонизаторов из Индокитая.

* * *

Главным препятствием для осуществления планов генерала де Латгра была возросшая сила вьетнамского движения Сопротивления на военном, политическом, экономическом, культурном и дипломатическом фронтах. В феврале 1951 года на 11 съезде КПИК была переименована в Партию трудящихся Вьетнама. В марте прошел объединительный съезд фронтов Вьетминь и Льенвьет, что привело к значительному расширению рядов национального фронта. На конференции представителей национальных фронтов Вьетнама, Лаоса и Камбоджи был провозглашен боевой союз народов Индокитая в борьбе против общего врага, за национальную независимость и свободу. Расширялись внешнеполитические связи ДРВ.

Поражения и смерть генерала де Латтра

В январе 1951 года народные вооруженные силы развернули наступление на предгорные районы северо-западнее дельты реки Красной, заняли 10 вражеских опорных пунктов, уничтожили 3 мобильных батальона противника.

20 марта в результате атак в районе Донгчиеу войска Сопротивления вышли на позиции, удобные для захвата угольных разрезов Хонгая и портов Камфа и Хайфон. В мае было проведено наступление на город Ниньбинь в 90 киломеграх от Ханоя. Французскому командованию с большим трудом удавалось перебрасывать подкрепления на атакуемые участки. Де Латтр тщетно пытался собрать несколько мобильных соединений для нанесения ответных ударов. Перехватить инициативу ему не удалось.

14 октября 1951 года генерал бросил 3 батальона парашютистов и 15 пехотных батальонов вместе с 7 артиллерийскими группами и 2 бронетанковыми полками на захват города Хоабинь. Бои развернулись в 75 километрах от Ханоя, на берегу реки Да (Черной). Вьетнамские войска, не собиравшиеся удерживать город, [57] в соответствии со своей тактикой, отошли в горы. Французское командование приступило к сооружению вокруг Хоабиня широкой системы укреплений, намеревалось расположить там отборные части своего экспедиционного корпуса.

Вьетнамское командование провело секретное заседание и пришло к выводу, что наступление де Латтра на Хоабинь привело к значительному распылению сил противника, и поэтому у Народной армии появилась возможность атаковать «осевшую на отлете» вражескую группировку, одновременно расширить партизанские действия на равнине, где вражеская оборона оказалась особенно ослабленной. Для осуществления этого плана 3 дивизии вьетнамских регулярных войск, поддерживаемые артиллерией, двинулись на Хоабинь, а две другие прорвались в дельту. Завязались бои на обоих фронтах — в районе Хоабинь и на равнине.

10 декабря началась операция по освобождению Хоабиня. Французские позиции вдоль Черной реки вскоре одна за другой перешли к силам Сопротивления, которые перерезали путь снабжения французских войск по реке. Колонны автомашин, доставлявших продовольствие и боеприпасы в город Хоабинь по шоссе № 6, подвергались ожесточенным налетам. Для их прикрытия противнику пришлось выделить 12 танковых и мотострелковых батальонов. Тщательно продуманная система опорных укреплений (в виде «ежа») не могла защитить французский гарнизон от ударов Народной армии. Массированные атаки сочетались с меткой стрельбой снайперов-горцев. Такую форму боевых действий вьетнамские войска тогда применяли впервые. 24 марта 1951 года французское командование отдало войскам приказ отступить из Хоабиня. Отступление продолжалось трое суток. Французы потеряли еще 6 рот, десятки военных машин. За период с 14 октября 1950 года по 23 марта 1951 года экспедиционный корпус лишился 22 тысяч солдат, в том числе более 6 тысяч только в Хоабине. Де Латтр де Тассиньи скончался от болезни до того, как мог стать свидетелем крушения своих планов. Сын де Латтра погиб под городом Тханьхоа, в 150 км от Ханоя. На высокой базальтовой скале — большой деревянный крест... не худший памятник лейтенанту. Он виден за многие километры. [58]

После поражения в Хоабине французские части перешли к обороне на всех фронтах. Вьетнамские же войска, развивая наступление силами регулярных войск в сочетании с широкой партизанской войной, освобождали один за другим важные районы страны. В октябре 1952 года силы Сопротивления овладели долинами рек Да (Черной) и Ма (Стремительной) общей площадью 28 тысяч кв. км с населением 250 тысяч человек. В начале 1953 года при взаимодействии с силами лаосского фронта Патет Лао вьетнамские добровольческие вооруженные силы освободили город Самнеа в Верхнем Лаосе. Образовался обширный освобожденный район с территорией в 40 тысяч кв. км с 300 тысячами населения.

* * *

В мае 1953 года французское правительство назначило главнокомандующим войсками в Индокитае, седьмым по счету с 1945 года, генерала Анри Наварра, занимавшего до этого пост начальника штаба сухопутных войск НАТО в Центральной Европе. Совместно с Пентагоном Наваррразработал план, который предусматривал захват стратегической инициативы и полное уничтожение сил вьетнамского Сопротивления за 18 месяцев. Вслед за этим предполагалось заключить выгодный мир.

Для претворения в жизнь этого плана в Северном Вьетнаме было сосредоточено 112 батальонов, в том числе 44 моторизованных. Они должны были в ходе молниеносных атак обескровить действующие воинские части вьетнамского Сопротивления, сосредоточенные главным образом в северной части страны. К концу зимы 1953 года, когда вьетнамские войска в результате понесенных потерь будут небоеспособными, французское командование планировало перебросить свои отборные части в Южный Вьетнам, там регулярные силы движения Сопротивления считались относительно слабыми, поэтому предполагалось провести полное «умиротворение» Юга, передать оккупационные функции наращиваемой марионеточной армии, а осенью 1954 года вновь сконцентрировать отборные части для ударов в Северном Вьетнаме, где окончательно разгромить народные вооруженные силы, и вынудить руководство вьетнамского Сопротивления принять франко-американские условия мира. [59]

Стремление во что бы то ни стало выиграть войну привело к тому, что французские колонизаторы с каждым годом попадали все в большую зависимость от США. Американская помощь французам в 1953 году возросла до 385 млн. долларов, покрывала 60% военных расходов Франции в Индокитае. Поставки американского вооружения французскому экспедиционному корпусу в том же голу достигли 25 тысяч тонн в месяц. С американских баз, размещенных во Франции, на Филиппинах и в Японии, по воздушным коридорам перебрасывались в Индокитай оружие и военное снаряжение. В ведении боевых операций непосредственно участвовали американские летчики.

К концу 1953 года французский экспедиционный корпус насчитывал 250 тысяч человек. Он располагал 26 артиллерийскими дивизионами, 528 самолетами, 390 военными судами и катерами. Численность марионеточной армии составляла 300 тысяч человек.

Французское командование ожидало еще свежие подкрепления. В таких условиях с дальним прицелом составлялись стратегические планы... Наступление началось на город Лангшон, а также на провинции Ниньбинь, Намдинь и Тхайбинь, освобожденные в 1952 году. Параллельно крупномасштабные карательные операции проводились в центральновьетнамских провинциях Куангбинь, Куангчи — Тхыатхиен. Казалось, французы вновь перехватили инициативу.

Регулярные вьетнамские войска сосредоточивались на двух главных направлениях — северо-запад Бакбо и Центральное плато (Тэйнгуен). Кроме того, предполагалось в тесном взаимодействии с силами Патет-Лао предпринять наступление на позиции оккупантов в Верхнем и Среднем Лаосе. Таким образом, боевые действия вышли за пределы Вьетнама и охватили большую часть Индокитая. Миллионы людей были мобилизованы на строительство дорог, на снабжение воинских частей, действовавших, как правило, в сотнях километров от своей основной базы. Главные материальные и людские ресурсы страны сосредоточивались всегда на равнинах, а бои шли в отдаленных горных районах. В этом была особенность положения. О масштабах и размахе работ по обеспечению наступательных операций Народной армии можно судить только по тому, что, например, [60] на строительство дороги от Йенбая до Шонла было затрачено в обшей сложности более двух миллионов человеко-дней, а дороги, соединявшей 2-й военный округ с 3-м, — 2,6 миллиона человеко-дней. Более 90% офицеров и бойцов Народной армии были выходцами из крестьян, и они умели работать с землей и камнем.

— Никогда еще столько людей не уходило на фронт. Никогда простые вьетнамские юноши и девушки не уходили так далеко от родных краев и деревень, — говорил Ат. — Как в равнинных, так и в горных районах, в джунглях и на прибрежных песках, как на шоссейных, так и на проселочных дорогах, на больших и малых реках — везде были тысячи людей. Тыл направлял их на фронт, тыл вместе с армией участвовал в уничтожении врага и освобождении Родины.

Дьенбьенфу

В зимне-весенний период 1953-1954 года главным театром военных действий стал Тэйбак — стратегически важный северозападный район, расположенный на стыке границ Вьетнама, Лаоса и Китая. В ноябре 1953 года вьетнамские войска начали наступление на город Лайтяу, административный центр одноименной провинции. Как и предполагалось, французы немедленно перебросили в Тэйбак дополнительно войска и военную технику, чтобы укрепить позиции в этом районе. 20 ноября в долину Дьенбьенфу, расположенную высоко в горах Тэйбака возле вьетнамо-лаосской границы, был сброшен авиадесант в составе 6 батальонов. К Дьенбьенфу в первой декаде декабря были стянуты также остатки разгромленного французского гарнизона в Лайтяу.

Долина Дьенбьенфу заняла особое место в планах французского командования. Здесь противник рассчитывал прочно обосноваться, создать крупный военный комплекс, который бы постоянно угрожал позициям патриотических сил в Верхнем Лаосе и на северо-западе Вьетнама. Отсюда осенью — зимой 1954 года планировалось нанести сокрушительный удар по центральной базе вьетнамского сопротивления во Вьетбаке. Сложились как [61] бы два противоположных курса движения войск. После освобождения Лайтяу регулярные части Вьетнамской Народной армии продвигались к Дьенбьенфу, а противник перебрасывал сюда свои новые подкрепления: пехоту, артиллерию, танковые, авиационные и саперные подразделения, строил бетонные укрепления, покрывал долину сетью траншей и ходов сообщения.

— 21 ноября 1953 года, — рассказывал генерал Во Нгуен Зиап, командовавший операцией при Дьенбьенфу, — почти одновременно с операцией в Лайтяу вьетнамские войска совместно с вооруженными силами Патет-Лао развернули наступление в Северном и Центральном Лаосе и к 27 декабря овладели городом Такек. Наварр поспешно перебросил свежие части экспедиционного корпуса на помощь оказавшемуся под угрозой опорному узлу под Саваннакетом. Но это не спасло от поражения войска, дислоцировавшиеся в Южном Лаосе. 31 декабря под ударами патриотических сил пал город Аттопе, а в январе 1954 года все плато Боловен{1} перешло в руки патриотов.

Французское командование решило, что наступательная мощь вьетнамского Сопротивления иссякла, и начало приводить в исполнение контрнаступательный план «Атланта». Двадцать пехотных и три моторизованных батальона при поддержке четырех артиллерийских соединений повели наступление на освобожденные провинции 5-й зоны в Чунгбо. Но основные силы патриотов были отведены в район Центрального плато (Тэйнгуен). Здесь с 26 января по 17 февраля в результате ожесточенных боев полностью освободили провинцию Контум. Наварру пришлось срочном перебросить 13 батальонов на спасение города Плейку. Части Народной армии били по слабым позициям французов и достигали тактических успехов.

К этому времени вьетнамское командование приняло секретное решение начать подготовку к операции по разгрому французской группировки в Дьенбьенфу. Чтобы дезориентировать противника и заставить его еще больше рассеять свои силы, был предпринят ряд отвлекающих атак на районы, контролируемые французами в Северном Лаосе. Одновременно в дельтах Красной [62] реки и Меконга и в прибрежной полосе Чунгбо резко активизировали боевую деятельность партизаны. Шоссейная дорога № 5, соединяющая Ханой и Хайфон, стала объектом непрерывных атак народных сил. 4 и 7 марта 1954 года специальные подразделения Народной армии проникли на аэродромы Катби и Зиалам, уничтожили десятки французских самолетов. Это осложнило переброски по воздуху оружия и продовольствия окруженной в Дьенбьенфу группировке.

Тем не менее французское командование считало, что надежно укрепленная военная база Дьенбьенфу, обороняемая 17 батальонами пехоты с приданными им артиллерийскими, танковыми, авиационными и саперными частями, выдержит и станет той западней, куда следовало бы заманить основные вьетнамские войска.

Из равнины, где сосредоточивались материальные ресурсы движения Сопротивления, до Дьенбьенфу необходимо было преодолеть расстояние 500 километров по тропам, идущим через горы и джунгли. И продовольствие, и вооружение доставлялись на фронт главным образом на плечах, на велосипедах, джонках и небольших лодках. Лишь изредка на грузовых машинах. Задача осложнялась тем, что Дьенбьенфу представляет собой котловину, окруженную со всех сторон горами высотой более 1000 м. Нужно было поднять на эти горы тяжелые артиллерийские орудия и, кроме того, затем доставить их в долину на намеченные укрепленные позиции под непрекращающимся огнем вражеской артиллерии, под бомбами и обстрелом авиации. Перед вьетнамскими войсками, не располагавшими современной техникой, вставали казавшиеся непреодолимыми трудности. В феврале 1954 года опорный узел инспектировал американский генерал О'Даниэл, и после осмотра позиций он заявил о своем «исключительном удовлетворении» перспективами битвы. И со спокойной душой 12 марта, за день до начала операции под Дьенбьенфу, французское командование направило к городу Куиньону в Центральном Вьетнаме для будущей операции «Атланта» значительные подкрепления. Так воинские резервы попали не в ту зону действий.

13 марта вьетнамские войска напали штурм Дьенбьенфу. Сначала атаковали одну из периферийных позиций — холм Химлам. [63]

Это явилось абсолютной неожиданностью для французов, которые и в мыслях не допускали, что тяжелые орудия возможно доставить через неприступные горы и так хорошо укрыть. Казалось невероятным, что во вьетнамской армии за столь короткий срок могли быть подготовлены умелые артиллеристы. Спустя несколько часов холм Химлам был взят. 14 марта пала вторая из окрестных позиций — холм Доклап, а 17-го капитулировал вражеский гарнизон, оборонявший позицию Банкео в том же северном секторе обороны. Один за другим ликвидировались опорные пункты, носившие имена фавориток французских генералов ("Мари», «Антуанетта» и др.).

Оставались Центральный сектор Мыонгтхань и южный сектор Конгкум. Чтобы подойти к ним, необходимо было преодолеть равнинную местность, «прочесываемую» плотным огнем артиллерии и танков. Вьетнамские саперы прорыли сеть траншей и туннелей и по ним с каждым днем все ближе подступали к вражеским укреплениям. Всего было проложено свыше 100 километров траншей и ходов сообщения. Кольцо окружения сжималось вокруг опорного узла, снабжавшегося только с помощью воздушного коридора. Тем временем на других фронтах — в дельте Красной реки и на Центральном плато — положение французов также быстро ухудшалось.

Обеспокоенное французское командование послало генерала Эли в Вашингтон за американской помощью. С одобрения президента Эйзенхауэра для спасения Дьенбьенфу был разработан так называемый план «Гриф», предусматривавший массированные бомбардировки американской авиацией позиций Вьетнамской Народной армии.

30 марта. Завершены все приготовления. Войска Сопротивления начали вторую волну наступления, захватили позиции на востоке центрального сектора. Бои за эти ключевые оборонительные позиции носили крайне ожесточенный характер. В особенности за холмы А1 и С1, которые неоднократно переходили из рук в руки. К концу апреля траншеи вьетнамских бойцов достигли центрального аэродрома, через который осуществлялось снабжение Дьенбьенфу. Французы предприняли отчаянные контратаки, пытались отбить эти участки, но безуспешно. Значительная часть продовольствия и военной техники, сбрасываемых [64] французами на парашютах, попадала на позиции вьетнамцев. Французская авиация усилила налеты на линию фронта и коммуникации войск Сопротивления. Но вьетнамские солдаты прочно удерживали занятые позиции, а колонны снабжения продолжали доставлять фронту все необходимое. 15 апреля в Ханой прибыла группа высших офицеров США для обсуждения вопросов реализации плана «Гриф». Было признано, что вмешательство американской авиации к значительному изменению обстановки в Дьенбьенфу не приведет. Операция «Гриф» была отменена...

* * *

1 мая 1954 года начался третий, заключительный этап наступления. Холмы А1, С1, а также множество других позиций окончательно перешли в руки сил Сопротивления. Во второй половине дня 7 мая в результате массированных атак вьетнамские войска взяли центральную зону Дьенбьенфу, Там находился командный пункт группировки. Захвачено в плен все командование во главе с генералом де Кастри. Той же ночью бойцы ВНА овладели южным сектором. Крупнейшее сражение завершилось полной победой Вьетнамской Народной армии. В плен было взято свыше 16 тысяч солдат и офицеров, в том числе 1 генерал и 16 полковников...

В ходе зимне-весенней кампании 1953-54 года на всех фронтах происходили ожесточенные бои. В районе Центрального плато вьетнамские войска полностью уничтожили переброшенный из Кореи французский полк № 100. Партизанская война в дельтах рек Меконг и Красной, в провинциях Куангбинь, Куангчи и Тхыатхиен приобрела размах, сравнимый с масштабами операций регулярных войск. Французский экспедиционный корпус и марионеточная армия потеряли в обшей сложности 112 тысяч солдат и офицеров, 117 самолетов и много другой военной техники.

Поражения под Дьенбьенфу и на других фронтах зимой — весной 1953-54 года заставили французское правительство сесть за стол мирных переговоров. Антивоенные настроения охватили даже традиционно правые круги французской общественности. [65]

Дипломатическая дуэль в Женеве

В феврале 1954 года на совещании министров иностранных дел великих держав в Берлине было принято решение созвать международное совещание для рассмотрения наряду с вопросом о мирном урегулировании в Корее проблему прекращения войны в Индокитае.

26 апреля начало свою работу Женевское совещание по Корее и Индокитаю. В ночь с 20 на 21 июля были подписаны соглашения о прекращении военных действий во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже, принята Заключительная декларация Женевского совещания.

Соглашения по Вьетнаму предусматривали перегруппировку сил воюющих армий, которые в силу специфического характера войны переплетались друг с другом, отведение войск в две зоны страны — северную и южную, разграниченные по 17-й параллели. Для завершения перегруппировки был определен срок в 300 дней.

В политическом отношении Женевские соглашения признавали независимость, суверенитет, единство и территориальную целостность трех стран Индокитая — Вьетнама, Камбоджи и Лаоса. Демаркационная линия по 17-й параллели не рассматривалась как государственная граница. Самое позднее к июлю 1956 года во Вьетнаме предписывалось проведение всеобщих и свободных выборов при тайном голосовании, которые должны были привести к формированию единого правительства Вьетнама.

До воссоединения страны обе ее зоны не должны были вступать ни в какой военный блок, не допускать создания иностранных военных баз на своей территории, не позволять ввод нового военного персонала и ввоз вооружений. США стремились всячески саботировать работу совещания, не ставили подпись под заключительным документом. Генерал Во Нгуен Зиап говорил нам:

«Народ и армия Вьетнама победили превосходившего силой врага потому, что население и бойцы проявили высочайшую решимость сражаться во имя национальной независимости, ради земли для крестьян... [66]
Мы считаем, что в наше время ни одна империалистическая армия, как бы она ни была сильна, ни один генерал-империалист, как бы он ни был одарен, не в состоянии победить народ, который, будучи даже малым и слабым, но в тесном сплочении решительно поднялся на борьбу и в этой борьбе он руководствуется верной политической и военной линией. Наш опыт показал, что не следует питать иллюзий относительно доброй воли империалистов, что неоколониализм во всех его проявлениях куда опаснее старого колониализма. Нам не следует пугаться мощи современного оружия, ибо исход сражений в конечном счете решает человек, его духовные и нравственные качества...»

Женевские соглашения 1954 года закрепили международное признание основных национальных прав вьетнамского народа: права на независимость, суверенитет, единство и территориальную целостность. Но соотношение сил между вьетнамским движением Сопротивления и империалистическим лагерем, в частности франко-американской коалицией, было в то время таким, что стало возможным полностью освободить только северную половину страны. Временная разделительная линия пролегла по реке Бенхай, текущей в сторону моря.

Сразу же после подписания соглашений США с согласия французского правительства установили в Южном Вьетнаме неоколониалистский режим — инструмент для увековечения раскола Вьетнама и превращения его южной части в американскую военную базу, в колонию нового типа. В этих условиях вьетнамский народ должен был одновременно решать две задачи: строить новую жизнь на Севере, защищать его от посягательств извне и бороться за освобождение Юга.

— Но Вашингтон начал вмешиваться в дела Вьетнама задолго до 1954 года, — говорил мне Нго Дьен, пресс-атташе вьетнамской делегации на Женевском совещании, затем заведующий Отделом печати МИД ДРВ и СРВ, позже посол СРВ в Камбодже. — Поставив своей целью задушить освободительное движение вьетнамского народа, превратить Вьетнам в плацдарм для борьбы против революционного движения в Юго-Восточной Азии, руководители трех крупнейших империалистических государств: США, Англии и Франции — еще в апреле 1950 года на совещании министров иностранных дел в Лондоне согласовали [67] программу совместных действий в Индокитае. После этого совещания Соединенные Штаты резко увеличили свою финансовую и военную помощь французским колонизаторам. 27 июня 1950 года президент США Г. Трумэн направил в Индокитай специальную военную миссию, которая должна была работать в тесном контакте с французским военным командованием. 23 декабря 1950 года США подписали с Францией и ''присоединившимися государствами» Индокитая договор о «взаимной обороне», согласно которому «Франция и присоединившиеся государства обязались принять весь прибывающий из США персонал, необходимый для претворения в жизнь этого договора, создавать необходимые условия для того, чтобы американские организации могли выполнить возложенную на них миссию».

После заключения этого договора Вашингтон резко активизировал свое вмешательство. В сентябре 1951 года США заключили с правительством Бао Дая так называемое соглашение об экономическом сотрудничестве. Американцы систематически вводили в марионеточную администрацию своих ставленников. В 1953 году в обмен на предоставленную значительную военную помощь для осуществления «плана Наварра» Соединенные Штаты добились от Франции согласия на непосредственное участие американского военного персонала в обучении марионеточной армии. С 1954 года руководство формированием и подготовкой марионеточной армии перешло в руки американского генерала О'Даниэла. Но впервые не все высшие американские военные были за вмешательство в дела народов Индокитая. Против осуществления плана «Гриф» высказался бывший командующий американскими войсками в Корее генерал Риджуэй. На собственном опыте он убедился, что посылка экспедиционных войск в Азию грозит США и другим странам втягиванием в войну на многие годы, а конец бесславен... Но эти голоса «тонули» в общем милитаристском гуле.

После Женевского совещания по Индокитаю США спешили объединить империалистические государства, а также местные реакционные силы в региональный военный блок для продолжения войны. Американцам удалось добиться от французов важной уступки: на пост премьер-министра в Сайгоне был назначен Нго Динь Зьем, ставленник Вашингтона, подобранный [68] ЦРУ в 1948 году и прошедший солидную выучку в Соединенных Штатах еще в конце 30-х годов.

* * *

В сентябре 1954 года усилия американской дипломатии увенчались созданием в этом районе мира агрессивного военного блока СЕАТО, в который вошли США, Великобритания, Франция, Австралия, Пакистан, Таиланд, Филиппины и Новая Зеландия. В протоколе к договору о создании этого блока оговаривалось, что ''Лаос, Камбоджа и свободная территория, находящаяся под властью государства Вьетнам, подпадают под действие договора». Таким образом, дверь для прямого военного вмешательства США во Вьетнаме и других странах Индокитая была открыта «дипломатическим ключом».

Вашингтон уже увеличил свой военный дипломатический и экономический аппарат в Южном Вьетнаме. Американские миссии, «советники» взяли руководство всей деятельностью сайгонского режима — от подготовки конституции и обучения армии и полиции до разработки учебных программ для школ и вузов. В декабре 1954 года в Париже было подписано соглашение, по которому США брали на себя организацию всей общественно-политической структуры неоколониалистского режима в Южном Вьетнаме, а участие Франции ограничивалось, становилось как бы вторичным, необязательным.

26 октября 1955 года в Сайгоне было провозглашено создание «Республики Вьетнам», которая была немедленно признана правительствами США и Англии. Несколько позже к ним присоединилась и Франция. Запрограммированный заранее референдум помог Нго Динь Зьему оттеснить и даже отстранить Бао Дая, утвердиться в роли единоличного диктатора. (Бао Дай — подлинное имя ВиньТхюи, родился 22 октября 1913 года, был возведен на трон в 1926 году. «Сын Неба» женился на Нам Фыонг (императрице «Южный Феникс», в девичестве Нгуен Хыу Хао), постоянно оказывавшей положительное влияние на «загульного, веселого, но трезво мыслившего императора». Я видел Бао Дая в Париже в 1995-1996 годах. 26 октября 1955 года, проиграв Нго Динь Зьему, Бао Дай навсегда покинул Вьетнам и [69] поселился во Франции, где когда-то в юности получил отличное образование. Его сын Быу Фук ("Избранное счастье") осел в Ницце, где его можно видеть на Приморском бульваре сидящим на лавочке и задумчиво глядящим в бескрайнюю морскую даль с белыми точками — парусами на горизонте...)

Ровно через полгода после отъезда Бао Дая, 28 апреля 1956 года, последний французский солдат покинул Северный Вьетнам из Хайфона. «Администрация Нго Динь Зьема на юге страны саботировала все предложения ДРВ о проведении консультаций по подготовке всеобщих свободных выборов, усиленно наращивала численность своей армии и настраивала ее к «походу на Север». Соединенные Штаты ввозили в Южный Вьетнам оружие и военную технику, приступили к строительству военно-морских и военно-воздушных баз, а также сети стратегических коммуникаций. За период с 1955 по 1960 год сайгонская армия получила от Пентагона вооружений на сумму 463 млн. долларов».

— С 1954 года, — продолжал историк, — американская политика во Вьетнаме преследовала следующие цели: вытеснить из Индокитая Францию и установить прямой контроль над Южным Вьетнамом; насадить южнее 17-й параллели диктаторский неоколониалистский режим, ликвидировать в Южном Вьетнаме национальные и революционные силы; подготовить и развязать войну против ДРВ.

Подавление национально-освободительного движения, волна жесточайших репрессий прокатилась по всему Южному Вьетнаму от Сайгона до самых отдаленных окраин в Куангчи — Тхыатхиен. Никогда за свою историю южновьетнамский народ не знал столь мрачного периода: массовые убийства, отравления, пытки, концентрационные лагеря, карательные операции против целых районов страны... Так называемые «мирные годы», продолжавшиеся с 1955 по 1959 год, стоили населению Южного Вьетнама больше жертв, чем семь лет кровопролитной войны с французскими колонизаторами.

В мае 1959 года репрессии были узаконены. Сайгонское «национальное собрание» проголосовало за закон 10/59, предоставлявший военным трибуналам право не только немедленно выносить приговор лицам, задержанным как полицией, так и [70] во время карательных операций, но и приводить его в исполнение на месте. Угроза физической расправы нависла не только над патриотическим движением, но и над всеми жителями южной части страны.

У народа Южного Вьетнама не осталось другого пути, как с оружием в руках подняться на борьбу против диктаторского режима. В тот момент, когда палачи развозили по всей стране гильотины, когда диктатура Зьема казалась ее американским вдохновителям особенно прочной и они даже прозвали своего ставленника «азиатским Черчиллем», негодование и протесты народных масс переросли в вооруженное восстание. В январе 1960 года в провинции Бенче, расположенной в центре дельты Меконга, восставшие крестьяне свергли зьемовскую администрацию, провозгласили народное самоуправление... 11 ноября 1960 года группа офицеров предприняла попытку совершить государственный переворот. Путч военных был подавлен, однако он впервые продемонстрировал шаткость проамериканского режима, показал, что и военные Сайгона готовы к сотрудничеству с патриотическими силами.

20 декабря 1960 года революционные и патриотические силы Южного Вьетнама провозгласили создание Национального фронта освобождения (НФОЮВ). Фронт поставил перед собой цель свергнуть зьемовский режим, избавить страну от всякого иностранного вмешательства, создать национальное коалиционное правительство, установить демократический строй и постепенно перейти к мирному воссоединению страны.

В феврале 1961 года произошло объединение массовых военных организаций в Армию освобождения Южного Вьетнама — Народные вооруженные силы освобождения — НВСОЮВ. Вьетконг — что в переводе означает «вьетнамские коммунисты», пришел на смену Вьетминю.

Стратегия «особой войны»

После избрания Джона Ф. Кеннеди на пост президента США Белый дом был поставлен перед альтернативой: либо отказаться от поддержки режима Нго Динь Зьема и тем самым от попытки [71] сохранить свое господство в Южном Вьетнаме, либо развязать войну против всего вьетнамского народа. Кеннеди избрал войну. Именно тогда появилась на свет стратегия «особой» войны. Полигоном для ее проверки стал Южный Вьетнам.

Все приготовления были завершены к началу 1962 года. В феврале американское оперативное командование и штат «советников» прибыли в Сайгон. К 1964 году в Южном Вьетнаме насчитывалось 25 тысяч американских «советников».

— Численность сайгонской армии, — рассказывал мне председатель ЦК Национального фронта освобождения Нгуен Хыу Тхо, — была доведена до 500 тысяч человек, а на ее вооружении насчитывалось около 500 боевых самолетов, сотни бронемашин, танков, речных боевых катеров, артиллерия разного калибра, современные электронные средства обнаружения и разведки. В Южном Вьетнаме впервые в истории были применены химические отравляющие вещества. Уничтожалась растительность и сельскохозяйственные посевы в освобожденных районах — везде, где даже потенциально могли бьть партизанские зоны.

Для ведения «особой войны» Соединенные Штаты мобилизовали в несколько раз больше войск и техники, чем Франция к моменту операции под Дьенбьенфу. Начиная с 1962 года американско-сайгонская военщина неоднократно предпринимала карательные операции, в которых принимало участие до 20 тысяч солдат.

Вашингтон преследовал двойную цель: уничтожить в ходе военных операций силы Армии освобождения и одновременно согнать сельское население в 16 тысяч «стратегических деревень» — своего рода концентрационные лагеря, окруженные колючей проволокой, где сайгонские власти могли бы установить жесткий контроль над населением, пресечь все контакты с революционерами Вьетконга.

Полное превосходство сайгонсюш войскам должно было обеспечить использование американских вертолетов, которые позволяли проводить операции в любом районе страны, «сваливаться на противника, как ястреб на воробья». В течение 1962 года американо-сайгонские части провели около 20 тысяч операций по «умиротворению», «прочесыванию местности"; американская военная помощь сайгонскому режиму достигла [72] 600 млн. долларов в год. По расчетам американских стратегов, «умиротворение» Южного Вьетнама должно было завершиться к концу 1962 года. Но «умиротворение» провалилось.

Серия военных поражений, провал попыток насильственного переселения жителей в «стратегические деревни» и борьба внутри сайгонской правящей верхушки привели к тому, что, с ведома США, 1 ноября 1963 года южновьетнамские генералы совершили государственный переворот. Зьем и его брат Нго Динь Нью были застрелены. В Сайгоне с благословения американцев к власти пришла военная хунта во главе с генералом Зыонг Ван Минем (по прозвищу «Большой Минь"). Я был знаком в Париже с мадам Нью. Она, понятно, была невысокого мнения о «Большом Мине». Но мадам Нью редко о ком отзывалась положительно.

В 1964 году в Сайгон прибыл министр обороны США Роберт Макнамара для выработки новых военных планов. По его рекомендациям Вашингтон направил в Южный Вьетнам дополнительные технические, военные и финансовые средства. Сайгонские администрация и армия к тому времени находились в состоянии глубокого и хронического кризиса. В Сайгоне один за другим совершались государственные перевороты, инспирированные американскими секретными службами, пытавшимися подыскать такое правительство, которое было бы способно наиболее эффективно продолжать войну. Роберта Макнамару тогда прозвали «Макнамара-война». Сейчас, более тридцать лет спустя, он пересмотрел свои взгляды, считает американскую войну во Вьетнаме ошибкой.

А к тому времени районы, находившиеся под контролем НФО, охватывали около 4/5 всей территории с 2/3 населения Южного Вьетнама. Такова была реальная обстановка во Вьетнаме перед Тонкинским инцидентом в канун начала американских бомбардировок Северного Вьетнама. Впервые в военной истории в рамках одной войны начались как бы две войны: одна (на Севере) «бесконтактная», воздушная, другая (на Юге Вьетнама) ожесточенная, вплоть до рукопашных боев, но без линии фронта. [73]

 

Глава III.
Жизнь под бомбами. Дни и ночи Вьетнама

Завершался 1966 год. Более месяца через Индию, Пакистан, Бирму, Таиланд и Кампучию я добирался до Лаоса. И оттуда только летел в Ханой. Прямого авиационного сообщения с Демократическим Вьетнамом из Москвы тогда не было. Путь через Китай для меня, корреспондента «Известий», был тогда закрыт. Можно было добраться теплоходом из Владивостока через Гонконг, но... Вот я во Вьетнаме.

Несколько дней непрерывно лил мелкий дождь. Но сегодня тучи как бы расступились над городом. Солнце ласково заиграло на зеркальной поверхности живописных озер, подсушило тротуары, оживило могучие кроны гигантских ханойских деревьев — сау. Я сидел на лавочке на берегу озера Возвращенного меча и делал дневниковые записи. [74]

День первый. Найден «без вести пропавший»

Ханой — город теперь уже стал военным. Он просыпался еще до рассвета. (Для меня тот репортаж словно навсегда в настоящем времени.)

«Я иду по улицам утреннего Ханоя. По мосту Лонгбиен проносится товарный эшелон. Словно обмениваясь позывными, на реке покрикивают буксиры. На бульварах — нескончаемый поток велосипедистов. Ровно в 5 часов утра промышленные предприятия и учреждения встречают рабочих и служащих. На улицах афиши: «Сегодня вечером в Ханойском Большом театре состоится новое эстрадное представление...»

Но вот завыла сирена воздушной тревоги.

Бойцы отрядов самообороны занимают огневые позиции. Где-то рядом гремят разрывы.

— Бомбят в районе гражданского аэродрома Зиалам, — говорит мне пожилой рабочий с Ханойского механического завода. — 16 декабря 1966 года впервые бомбили мост Лонгбиен (Морской дракон) через Красную реку. Теперь налеты стали ежедневными...»

Удары наносились по самым «невралгическим точкам» ДРВ.

...25 апреля впервые за два с половиной года войны американская авиация подвергла ударам гражданский аэродром Ханоя в предместье Зиалам. Разрушены многочисленные жилые кварталы. В окрестностях столицы разбиты школы и больница. Более ста мирных жителей убито. В этот день в налетах на вьетнамскую столицу участвовало несколько десятков американских самолетов.

Гостиница «Тхонгнят» ("Единство"). Старый французский «Метрополь». Рабочий стол в ханойском корпункте «Известий». Знаю, что ровно в 14.00, как уже многие месяцы подряд, раздастся телефонный звонок. Голос московской стенографистки Риммы Гаспарян или Зои Соломиной повторит знакомые фразы: «Будешь передавать материал? У тебя много? Опять бомбы, сплошная кровь? Война... Давай!..»

Ожидая звонка, поворачиваю ручку транзистора. Ханойское радио передает: «Не прекращаются бомбардировки морских [75] ворот Демократической Республики Вьетнам — Хайфона, металлургического комбината в Тхайнгуене, многих густонаселенных городов ДРВ. В Хайфоне американские самолеты обстреляли английское торговое судно «Дартфорд» водоизмещением в 4 тысячи тонн. Британский флаг на корабле сбит. Обстрелу подверглись машинное отделение и носовая часть судна. Шесть моряков тяжело ранены... Противовоздушная оборона Демократической Республики Вьетнам дает решительный отпор. Над Ханоем сбито четыре американских самолета... В небе Хайфона уничтожено 12 «скайрейдеров».

Настраиваюсь на сайгонскую волну: «Американские самолеты бомбили исключительно военные объекты в ДРВ. У авиации США потерь нет»... Все-таки у журналиста привилегированное положение: иметь разные источники информации, многое видеть и сравнивать самому...

Выключаю радиоприемник. Перед глазами — разбитая школа, больница, разрушенные городские кварталы. И это «военные объекты»?

Записи из блокнота. 25 апреля 1967 г.

«14.00. Передаю корреспонденцию в Москву. Под вечер отправляюсь в небольшую деревушку под Ханоем, там лежат обломки сбитого сегодня американского самолета «Ф-105 «. Взят в плен двумя девушками из народного ополчения тяжело раненный американский пилот Роберт Ларри Уэсткамп».

Я и не подозревал тогда, что само имя летчика составляло развединформацию. Почти тридцать лет спустя мне сообщили, что пилот Уэсткамп значился среди «без вести пропавших». Оказывается, это я его обнаружил.

Рисовые поля. Глубокие воронки. В одной из них — обломки поверженного самолета. В маленькой глинобитной хижине — пилот. Он умер полчаса назад. Передо мной его документы, оружие, снаряжение, таиландские баты, филиппинские песо, американские доллары... Удостоверение личности, выписанное на имя лейтенанта Роберта Ларри Уэсткампа, родившегося 4 июля 1942 года. Военный номер — 3152424. Служил в эскадрилье № 354, которая была размещена на аэродроме Такли в Таиланде. [76]

1942 года рождения. Всего на три года моложе меня... Вспоминается сообщение сайгонского радио: «У авиации США потерь нет».

День второй, 29 апреля. У расчехленных зениток

Предместья Ханоя. За спиной осталась понтонная переправа. Перед глазами, словно змейка, зеленая ленточка дамбы-перемычки. Вокруг изумрудно-зеленые рисовые поля. Жаркое тропическое солнце повисло над головой. Еще десять минут пути. Наконец, погружаюсь в тень небольшой банановой рощицы. На опушке расположилась позиция зенитной батареи. Три дня назад я уже был на этой батарее. Помню, восемь раз только в тот день приняли зенитчики бой с воздушными пиратами. В перерывах между налетами бойцы собирались вокруг солдатского котелка. Ели рис, а затем просто сидели молча. И, казалось, никто не желал нарушать столь драгоценную тишину.

Бойцы умеют ценить тишину, которая наступает не так уж часто. Каждый думал о чем-то своем. Сержант Хунг наигрывал на губной гармошке какую-то мелодию, возможно, сочиненную им самим здесь, на батарее. 20-летний рядовой Диен, удобно устроившись у лафета 57-миллиметрового (китайского производства) зенитного орудия, заканчивал начатое еще вчера письмо своей невесте, которая осталась в далекой деревушке под Донгхоем. Как обычно, Диен писал письмо в стихах, закрывал страничку рукой и чему-то по-мальчишески улыбался. И кто знает, возможно, вот так на бумаге он вел свой самый сокровенный разговор...

15 часов 20 минут. С командного пункта сообщили: прямо по направлению к батарее шло звено самолетов Ф-105. В напряжении замерли у орудий зенитные расчеты. Я укрылся в траншее, приготовил к работе фотоаппарат. Это его время. Ручка прочь!

Хунг отправил в ствол орудия первый снаряд... И первый щелчок фотоаппарата. С каждой секундой самолеты приближались к батарее. Из своего убежища я фотографировал батарею. Передо мной эта горстка людей — единое целое, своеобразное ядро, соединенное великим магнитом, который разные люди называют [77] по-разному: долг, мужество, любовь к родине. А скорее всего — и то, и другое, и третье.

На батарее в ожидании боя каждое мгновение — вечность. Время так обманчиво здесь. Два «Ф-105» пикировали на батарею. «Шрайки» — реактивные управляемые снаряды — взрывались в нескольких десятках метров от крайнего справа зенитного орудия. Но вот один из «Ф-105'' — в прицеле Диена. Залп! Прямое попадание. Самолет объят пламенем. Прошло несколько мгновений, и он врезался в гладь рисового поля. Другие самолеты уходят в сторону солнца. Но одна из бомб все-таки угодила в непосредственной близости от зенитки. Бойцов засыпало мокрой липкой землей. Контужен Хунг. Тяжело ранен в ногу Диен. Но отбит еще один воздушный налет...

Санитарка Дао, фронтовая подруга зенитчиков, перевязывала Диена.

— Потерпи, брат. Тебя быстро отправим в госпиталь, — ласково говорила Дао.

— Ничего, до моей свадьбы заживет. Ты ведь знаешь мою Лиен. Как ты думаешь, она будет меня ждать? А вдруг не будет нога? Что тогда? — Затем помолчал немного, сквозь пересохшие губы проговорил: — А бойцам скажи, рана не опасная. Я останусь на батарее до вечера. Работа и мне найдется. Не списывай раньше времени, сестренка Дао! Ладно? Еще повоюем. Вечером отправь, пожалуйста, письмо Лиен. Только смени конверт... На нем кровь...

В тот же вечер, 29 апреля, Диен был отправлен в госпиталь, ногу спасли врачи, а его письмо полетело в далекую деревушку под Донгхоем.

Я вспомнил эту историю, встретив Диена несколько месяцев спустя вновь на этой батарее. Он, как и в тот день, сидел у лафета 57-миллиметрового орудия и что-то писал.

День третий, 1 мая. Секреты ракетной рощи

Мы уже привыкли, что точно в 15 часов 30 минут, когда позволяла погода, американские самолеты появлялись над Ханоем. Так случилось и 1 мая 1967 года. Сирены воздушной тревоги. Небо в кляксах — разрывах зенитных снарядов. Где-то в облаках [78] над северной окраиной Ханоя завязался воздушный бой. Вьетнамские МИГи шли наперехват американских «фантомов» и «скайрейдеров».

Во Вьетнаме я не раз слышал: «Там, высоко в небе, где зенитный снаряд не опасен и уже не может достать вражеский самолет, с противником расправляются ракеты «земля — воздух». Русские, советские ракеты — «тен лыа Лиенсо». Ракеты почти ежедневно поражали вражеские самолеты над всей территорией Северного Вьетнама. В чем «тайна» успехов защитников неба ДРВ? Ее раскрывали передо мной вьетнамские ракетчики.

...В глубине небольшой рощицы высокие земляные валы-капониры. Они похожи на редуты, что строились для обороны в прошлые века. А в центре «редута» — современное оружие — ракеты. На них надпись по-вьетнамски: «Те тао тай Лиенсо», что означает: «Сделано в СССР». Грозное острие направлено в небо.

...На подступах к Ханою — американские эскадрильи. Высота — 3 тысячи метров. Боевая тревога. Ракеты приведены в состояние готовности номер один. В единоборство вступил соседний дивизион. Залп, за ним другой. Одна из огненных стрел устремилась наперерез самолету врага. Американский летчик, обнаружив ракету, делал петлю за петлей, пытался уклониться от нее. Я смотрел на эту адскую погоню. Серебристый треугольник самолета, а за ним — гигантская раскаленная игла. Это трудно с чем-то сравнить. Еще миг — и в небе вспыхивает ярко-оранжевое облако. Цель поражена. «И еще одного нет», — мелькнула мысль.

А в небе продолжалось единоборство ракет с самолетами. Ловлю себя на мысли: эти беспощадно разящие, управляемые электронным мозгом огненные молнии созданы моими соотечественниками. И здесь, над Вьетнамом, они разят агрессора, защищают мирное, свободное небо. На крыше моего отеля «Тхонгнят» (я говорю «моего», ибо в 1967-м я часто бывал единственным клиентом гостиницы) оборудовал на чердаке что-то вроде наблюдательного пункта, откуда следил «за небом». Однажды я был свидетелем вместе с советским военспецом, полковником Генрихом Балдыновым, как буквально в одном квадрате в небе в течение нескольких секунд один за другим были сбиты сразу три американских самолета. Больше я никогда не [79] был свидетелем такой удачной стрельбы. Это было словно в кино!

...Только за два года боев за Ханой 6-й ракетный полк, в котором я находился, уничтожил десятки американских самолетов. Я узнал об этом из коммюнике Верховного командования Вьетнамской Народной Армии.

— Помню, это было в провинции Ниньбинь в августе 1965 года, — рассказывал мне старший лейтенант Ле Донг, заместитель командира 61-го ракетного дивизиона. — Тогда наше еще молодое ракетное подразделение вступило в первый бой с американскими самолетами. Две ракеты выпустил дивизион, и два самолета врага были уничтожены. Это была первая победа.

С тех пор в нескольких десятках воздушных сражений участвовали ракетные установки 61-го дивизиона. Со временем приходил боевой опыт, улучшалась подготовка личного состава. Уже не стреляли, выключив локаторы. Действовали смело, даже авантюрно. И если смелость города берет, то авантюрность опасна, но бывает нужна в бою... За годы войны дивизион постоянно маневрировал, менял огневые позиции. Где только не дрались ракетчики 6-го полка! Только 61-й дивизион исколесил по ухабистым, разбомбленным дорогам Вьетнама более двух тысяч огненных верст. Этого требовала мобильная тактика современного боя. Умение передислоцироваться — залог успеха в каждом бою.

Во время тяжелых многосуточных рейдов не раз на помощь ракетчикам приходило местное население. Бамбуковыми шестами вытаскивали завязшие в болотной трясине ракетные установки. Ведь не в любую минуту на дорогах найдешь домкрат или другие подъемные средства. А время не ждет. Впереди — новые позиции, новые бои. Не раз с кирками и лопатами приходили на огневые позиции ракетчиков крестьяне близлежащих деревень. Приходили сами, после трудового дня, после бомбовых ударов и жгучего солнца.

Я всегда встречал рядом с позициями ракетчиков отряды ополченцев-пулеметчиков. Дело в том, что американские самолеты постоянно меняли тактику налетов, атакуя объекты, как правило, с различной высоты. Поэтому сочетание зенитно-пулеметного огня с залпами ракетных дивизионов ДРВ, их тесное [80] взаимодействие давали наилучшие результаты. Пулеметчики не «гонялись» за самолетами, а стреляли только в своем секторе, и это создавало плотность огня и могло принести успех.

— Например, сегодня утром, — продолжал Ле Донг, — на экранах локаторов — приближающиеся к Ханою американские самолеты. Сирены тревога. Ракетные установки в состоянии боевой готовности. Открыли шквальный заградительный огонь зенитки, крупнокалиберные пулеметы и даже отдельные стрелки, вынуждая самолеты врага как бы перевалить через своеобразный огневой барьер разрывов. И на этой высоте самолеты представляли собой удобную цель для ракет.

Четко работали молодые операторы Нгуен Тхань Тан и Нгуен Суан Дай. Ракета наведена. Пуск! Прошло несколько секунд — и сбит над Ханоем еще один американский самолет «Ф-4Н» — морской авиации.

Я попросил Ле Донга рассказать о себе. А он, как бы невзначай, перевел разговор на другие темы, с большим удовольствием говорил о своих друзьях-однополчанах. Но с особой любовью он говорил мне о своих коллегах-офицерах из Советского Союза. Но писать об этом в те времена мы не могли ни одного слова. Военная тайна. Если бы и передали по телефону через весь свет в Москву, то там бы за такое сообщение по головке не погладили. Расшифровывался бы объект и люди.

А теперь все некогда «засекреченные» передо мной...

...Книга эта уже была близка к завершению, сдана в набор. Но вот как-то утром мне позвонил вездесущий организатор и друг Николай Николаевич Колесник, Председатель Президиума Межрегиональной общественной организации ветеранов войны во Вьетнаме (я состою ее членом с момента создания) и спросил: «Сможешь приехать в Институт военной истории Министерства обороны РФ на Университетский проспект, 14, в Москве? Проводится научно-практическая конференция на тему о «советско-вьетнамском военном и экономическом сотрудничестве в годы агрессии США против Вьетнама (1964 — 1973 гг.). Выступят бывший советник — посланник Евгений Павлович Глазунов (мой еще институтский друг), профессор, генерал-полковник в отставке, бывший старший группы советских военных специалистов во Вьетнаме 1972-1975 гг.; председатель Совета [81] Союза ветеранов войск ПВО Хюпенен Анатолий Иванович; старший представитель группы 4-го Главного управления МО во Вьетнаме генерал-лейтенант Воробьев Марк Иванович; командир дивизиона зенитно-ракетного полка (ЗРП) во Вьетнаме 1966-1967 годов, ныне генерал-лейтенант Белоусов Владимир Алексеевич; командир ЗРП полковник Заика Анатолий Борисович; полный кавалер ордена «Боевой подвиг» 3-х степеней СРВ Шавкун Иван Петрович; начальник медслужбы ЗРП зоны «В» во Вьетнаме, заслуженный врач РФ, полковник медслужбы Назаренко Евгений Тихонович и др. Будут ракетчик Валерий Куплевахский, дипломаты-советники Лещев Спартак Иванович, Шестопалов Лев Николаевич, Зуев Владимир Андреевич, наша боевая подруга Лидия и многие другие...

...Конференц-зал Института заполнен до предела. Нас более сотни не просто ветеранов локальных военных конфликтов, а именно участников отражения агрессии США во Вьетнаме.

О многом теперь мы говорили открыто... Я вспомнил о разговоре с капитаном вьетнамских ракетчиков на боевой позиции. Когда-то все это было тайной...

— За 1965 год в небе ДРВ было сбито 800 американских самолетов, — говорил Е.П. Глазунов. — Численность американских войск в Южном Вьетнаме увеличилась за год с 30 тысяч человек до 200 тысяч, то есть почти в 7 раз. Кроме того, у берегов Вьетнама были сосредоточены 56 тысяч моряков и летчиков на кораблях 7-го флота. К этому следует добавить войска союзников США — южнокорейцы, австралийцы, таиландцы и новозеландцы (их численность — 25 тысяч человек — быстро возрастала и вскоре была доведена до 75 тысяч человек). Численность войск сайгонского режима превышала в 1965 году 600 тысяч человек. (Американские специалисты определяли тогда численность Вьетконга, то есть патриотических сил, в 230 тысяч человек.) Американцы использовали в 1964-1967 годах более 50 типов и модернизаций новейших самолетов и вертолетов.

Самыми разрушительными были налеты сначала в 1968 году, а затем с 18 по 30 декабря 1972 года. Тогда за 12 дней США потеряли более 80 самолетов, в том числе «В-52».

— Достойный вклад в победу вьетнамского народа внес Советский Союз, — говорил Е.П. Глазунов. — В тс военные годы [82] советская помощь Вьетнаму составляла примерно 1,5 млн. рублей, или, по оценке американских специалистов, около 2 млн. долларов в день. За годы войны во Вьетнаме работало более 22 тысяч советских людей. Ратный труд наших специалистов был высоко оценен правительством ДРВ — практически все наши специалисты были отмечены правительственными наградами Вьетнама.

Советские военные специалисты, как и наши ракеты, стали прибывать в ДРВ весной 1965 года, а 25 июля совместные боевые расчеты уже вступили в первый бой и сбили три американских самолета. В те годы советская печать ничего не писала на эту тему, но в США и в других странах хорошо знали, что ПВО ДРВ оснащена советской военной техникой. Газета «Красная Звезда» в декабре 1966 года впервые опубликовала корреспонденцию, в которой говорилось, что «небо ДРВ охраняют ракеты и истребители, сделанные советскими людьми». ("Красная Звезда», 21.12.1966 г.)

Когда в июне 1967 года над Северным Вьетнамом был сбит 2000-й американский самолет, Министерство обороны ДРВ направило советским военным специалистам приветствие, в котором выражало благодарность за их самоотверженный труд, за вклад в укрепление дружбы и солидарности между народами двух наших стран. Несколько позднее в связи со второй годовщиной ЗРВ — зенитно-ракетных войск ДРВ газета «Нян Зан» писала, что ЗРВ вместе с другими родами вооруженных сил успешно защищают воздушное пространство ДРВ. Каждый вьетнамский, да и иностранный читатель хорошо понимал, что этот самый современный род войск был создан в ДРВ при активной помощи Советского Союза, советских военных специалистов. В изданной в Нью-Йорке в 1968 году книге с любопытным названием «Вьетнам: как мы там увязли, как нам оттуда выбраться» ее автор, известный специалист по Вьетнаму Дэвид Шенбрун, отмечал большое значение советской военной и экономической помощи Вьетнаму: «Большинство грузовиков, зениток, ракет и самолетов, — писал он, — советского происхождения».

— В 1965-м, — говорил генерал-лейтенант в отставке Марк Воробьев, — Советский Союз стал поставлять войскам ПВО ДРВ зенитно-ракетные комплексы (ЗРК) СА-75М «Двина». [83]

Зенитно-ракетные части впервые вступили в бой 25 июля 1965 года, сбив за день три самолета. Вскоре зенитно-ракетные войска (ЗРВ) стали главной силой объединенных войск ПВО и ВВС Вьетнама. Они закончили войну крупной победой, сбив в районе Ханоя с 12 по 29 декабря 1972 года 31 стратегический бомбардировщик «В-52».

Правительство ДРВ по итогам войны дало своим зенитно-ракетным войскам наивысшую оценку — им присвоено наименование «Род войск — Герой».

С 1965 по 1972 год в ДРВ было поставлено 95 ЗРК и 7658 ракет. К концу войны (на январь 1973 года) ушло в расход плюс боевые потери и неисправности 6806 ракет. Боеготовых комплексов осталось 39.

ЗРК СА-75М «Двина» был первым мобильным комплексом. Его головной разработчик — НПО «Алмаз» (генеральный конструктор А.А. Расплетин), разработчик ракеты — МКБ «Факел» (генеральный конструктор П.Д. Грушин). Заказ и поставки осуществляло 4-е Главное управление Минобороны (начальник генерал-полковник авиации Г.Ф. Байдуков). Об этом генерал М.И. Воробьев сообщил и на 108-й странице журнала «Военный парад».

Ко времени вьетнамской войны этот комплекс относительно к уровню ЛТХ (летно-технических характеристик) боевых самолетов США имел невысокие характеристики. Однако вначале успешно сбивал американские самолеты тактической и палубной авиации. В 1965 году расход ракет бьи минимальным — 1-2 ракеты на сбитую машину. Сказывался фактор внезапности.

Чтобы снизить потери, американцы стали приспосабливаться к обстановке, принимая, по мере выявления слабых сторон ЗРК «Двина», меры сначала тактического, а затем и технического порядка: подход к объектам бомбометания на малых высотах, маневрирование в зоне огня, более интенсивные радиопомехи прикрытия (с самолетов — постановщиков помех ЕВ-66). Все это дало заметные результаты. К середине 1966 года на один сбитый самолет в среднем расходовалось уже до 3-4 ракет. К 1967 году американцы разработали и установили на ударные самолеты аппаратуру радиопомех для ЗРК на частоте канала визирования цели, что привело к значительному снижению эффективности стрельб. [84]

— Еще более сложные условия для ЗРК создались к концу 1967 года, когда американцы на ударные самолеты стали устанавливать аппаратуру помех по ракетному каналу, от воздействия которой в ряде случаев ракеты не «брались « на управление и падали, — говорил М.И. Воробьев.

В целом эффективность ЗРВ снизилась и в результате огневых ударов по позициям ЗРК. Бросали фугасные и шариковые бомбы, били снарядами типа «шрайк».

Со стороны ПВО меры по поддержанию достаточной эффективности ЗРК. принимались по двум направлениям: по тактическому — путем обработки способов боевого применения ЗРК, соответствующих изменявшейся тактике действия авиации, и техническому — путем модернизации некоторых систем комплекса с практической доработкой аппаратуры непосредственно в войсках. Новые комплексы поставлялись уже в модернизированном варианте, применялись и принципиально новые решения, найденные с учетом боевого опыта. Например, была введена схема «ложного пуска» ракеты.

— Проанализировав неудачные стрельбы в декабре 1967 года, когда после пуска многие ракеты не брались на управление и падали, — отмечал М.И. Воробьев, — наши специалисты пришли к выводу, что причиной может быть только радиопомеха на частоте ракетного канала. Да и вьетнамцы сообщили, что в конце ноября — начале декабря 1967 года на ударные самолеты США была установлена аппаратура радиопомех, «против обнаружения и против ракеты, когда она взлетает». Сразу же после этого, с разрешения командования, на одном из комплексов во время налетов (комплекс при этом не стрелял) наши конструкторы проанализировали помеховую обстановку по экранам станции наведения ракет (СН Р) и приборам и осуществили отстройку от частоты помехи. По результатам этого эксперимента в КБ в Москве была срочно выполнена опытно-конструкторская разработка, подготовлены техническая документация и детали для доводки аппаратуры. Тем временем шла война...

С 1967 года во Вьетнаме находилась научно-исследовательская группа (из представителей заказывающего управления МО, НИИ, полигона ПВО и КБ промышленности). Она не только анализировала [85] результаты стрельб и конкретные условия, но и проводила оперативные эксперименты по обоснованию некоторых технических решений, например по повышению помехоустойчивости ракетного радиоканала, по выбору варианта новой боевой части ракеты.

При подведении итогов войны, встречаясь с делегацией из Союза и руководством группы советских военных специалистов, министр Национальной обороны ДРВ генерал армии Во Нгуен Зиап 7 февраля 1973 года в Ханое сказал так: «Если бы не было ханойской победы зенитно-ракетных войск над «В-52», то переговоры в Париже затянулись бы, а соглашение не было подписано. Другими словами, победа зенитно-ракетных войск — это и политическая победа».

А вот какие воспоминания нам оставил другой практик, командир среднего командного звена Анатолий Борисович Заика. Итак, слово полковнику в отставке Анатолию Борисовичу Заике.

— 248-й зенитно-ракетный полк Вьетнамской Народной армии, — рассказывал он на конференции, — приступил к боевым действиям, не пройдя полный курс подготовки. Обучали его боевой состав специалисты Бакинского округа ПВО. Это были в подавляющем числе строевые офицеры и солдаты, два-три офицера-преподавателя Орджоникидзевского училища ПВО. Вместо обучения по годичной программе полк через три месяца получил приказ о выходе на боевые позиции с задачей ведения боевых действий и продолжения обучения. На формирование, вооружение полка ушел август. В сентябре 1965 года уже все дивизионы были на боевых позициях. Выходили на позиции поочередно, по мере готовности. В самые сжатые сроки подготовили ЗРК. Провели слаживание расчетов.

Руководил формированием полка полковник (с октября 1965 года генерал) Баженов Николай Васильевич — начальник группы советских специалистов (тогда майор Заика Анатолий Борисович — главный инженер группы).

Сказывался большой опыт организаторской работы Баженова Н.В. — участника Великой Отечественной войны. С вьетнамской стороны полк возглавил полковник Хой — участник, наверное, всех войн, которые вел вьетнамский народ за свое [86] освобождение, а также участник корейской войны. Высоко образованный, выдержанный, практичный человек, он постоянно совершенствовал свои знания. Офицерский состав полка был достаточно грамотным. Многие владели русским языком, так как обучались в Советском Союзе, имели опыт ведения боевых действий в период первой войны Сопротивления с французами.

— Тактика применения ЗРК первое время была примерно следующей, — говорил полковник. — После проведения месячных регламентных работ дивизионы выходили на боевые позиции поодиночке под прикрытием зенитных пушечных батарей. Создавалась смешанная группировка, различная по численности. В зависимости от прикрываемого объекта и важности выполняемой задачи. Все делалось скрытно, с мерами предосторожности и возможной маскировки, скрытости перемещения и занятия позиций. Эта тактика приносила свои положительные результаты. Она запутывала американскую воздушную разведку, давала возможность наносить неожиданные эффективные удары по воздушным группировкам, держать их в постоянной напряженности; заставляла тратить значительное количество сил, средств на разведку, обеспечение выполнения воздушной операции, то есть практически увеличивалась «сопротивляемость ПВО ДРВ».

Получила достаточно большое применение тактика засад, «партизанских ловушек» в воздушном бое. В засады выходили как смешанные группировки, так и одиночные ЗРК.

Засады устраивались вблизи объектов, которые чаще всего подвергались налетам американской авиации или на возможных маршрутах полета авиации противника. Смысл засад-ловушек заключался в следующем: скрытно создавалась достаточно мощная зенитно-артиллерийская группировка. К ней присоединялся ЗРК, который при появлении целей открывал огонь. После завершения боя ЗРК покидал позицию, которая маскировалась под действующую. Группировка замирала в ожидании, и чаще всего ожидание было ненапрасным.

Американская авиация использовала все возможные способы для уничтожения ЗРК и прилетала с целью уничтожения зенитно-ракетного дивизиона. Расплата была жестокой, на атакующие [87] на малой высоте самолеты обрушивался шквал огня. Сбивали два-три самолета, иногда и больше. Очень гордились в случае успеха подобным боем.

Приведем еще один пример засады. Перед началом налетов над горами Северного Вьетнама появлялся самолет-корректировщик, хорошо охраняемый истребительной авиацией. Прилетал он из Таиланда. Кроме руководства полетами американской авиации он осуществлял постановку активных помех. Одним словом, досаждал он всем здорово. Командование ПВО и ВВС ДРВ поручило командованию 248 ЗРП устроить засаду на этот самолет. Первоначально эта задача казалась авантюрной. Много было трудностей. Каждый день вьетнамцы выезжали на рекогносцировку, нашли небольшое плато, на нем разместили радиотехническую батарею и две-три пусковые установки. Кабины радиотехнической батареи поставили вплотную друг к другу под развесистым деревом. Пусковые с ракетами стояли под другими деревьями на самых минимальных расстояниях. Затаились и ждали. Но дождались и сбили этот самолет!

— Как затащили комплекс в горы? Дороги к тому плато не было. Это вторая сторона воинского успеха. Никак американцы не могли ожидать нахождения здесь наших ЗРК, — продолжал полковник Заика.

Необходимо признать, что успехи в воинском деле всегда, в той или иной мере, сменяются неудачами. После первых побед начались бои с переменным успехом. Американцы не дремали. Разработали удары по дивизионам, стали применять атаки на малых высотах, на самолетах появились устройства по предупреждению о входе в зону излучения ЗРК, ставились активные помехи, отрабатывались противоракетные маневры. Стали применяться самонаводящиеся по радиоизлучению ракеты «шрайк». Началась борьба умов. От солдата-оператора РС, офицера наведения, стреляющего — командира дивизиона, до центральных конструкторских бюро — разработчиков техники.

— В этих условиях решающим становились, — полковник загибал пальцы, — первое: опыт и мастерство стреляющего, его [88] выдержка и смелость. Второе: мастерство офицера наведения, его выдержка и слаженность всего расчета операторов РС. Третье: мастерство и слаженность расчетов радиотехнической и стартовой батарей.

Боевое мастерство содержит многие составляющие. Вот пример.

Для обороны железнодорожного моста через реку Красная в районе города Хайзыонг была создана довольно сильная зенитно-артиллерийская группировка. В ее составе действовал и наш зенитно-ракетный дивизион. Дела с боевой работой в дивизионе не ладились. Это вызывало беспокойство вьетнамского командования, беспокоило и нас. При проверке выяснилось, что необходимо заменить стреляющего. Знающий, хорошо подготовленный офицер в боевой обстановке был нервозен. Это передавалось всему расчету.

Срочно сменили стреляющего. Выбор остановился на капитане Ю.П. Богданове. Юрий Петрович как вошел в кабину «У» в понедельник, так и вышел из кабины, наверное, только в субботу. Пищу ему носили в кабину. Но дело не в пище, а в том, что он сосредоточился полностью на боевой работе и заставил весь боевой расчет работать с полной отдачей сил. За три дня дивизион сбил 5 самолетов. Моментально изменился облик солдат. Казалось, изменился воздух на позиции дивизиона, в нем присутствовала победа. За эти бои Юрий Петрович был представлен к награде и вторично награжден орденом Красной Звезды. Скупились наши начальники на награды. Но не в этом суть. В последующем Богданов Ю.П. командовал бригадой, корпусом, окончил Академию генерального штаба, работал в Генеральном штабе.

Еще один пример. Нас основательно донимали удары по дивизионам с малых высот. Зона действий полка — Северный Вьетнам. Географически это — гористый район. Возможностей для скрытого подхода к боевой позиции — хоть отбавляй. Майор Терещенко А. Г. с наиболее опасного направления посадил на горке солдата с телефоном. Наказ один: «Не прозевай налета с этой стороны! Заметишь — звони! Трубку привяжи к уху». Привязали трубку к уху и другому солдату, который сидел в кабине «У» недалеко от командира. Нехитрая выдумка, простое исполнение, [89] а цель была достигнута. В момент, когда дивизион готовился открыть огонь по цели, приближающейся с севера, последовал доклад наблюдателя: «Цель рядом, идет на дивизион!» Последовал мгновенный разворот антенн, поиск, захват цели, пуск. Цель была уничтожена. Снова переброс антенн, и хватило времени обстрелять цель, идущую с севера.

Характерный бой провел 2-й дивизион под командованием подполковника Лякишева И.А. 17 октября 1965 года. Позиция дивизиона была в предгорье. Углы закрытия, особенно с севера, были большие, в инженерном отношении позиция не была оборудована, имелись только щели для укрытия личного состава.

Дивизион обнаружил цели на севере и по ним готовился открыть огонь. Неожиданный удар нанесли самолеты на малой высоте с Юга. Загорелся дизель, кабина РВ, повреждены три ракеты и столько же пусковых. Имела повреждения СНР (станция наведения ракет). По приказу командира капитан Петров Ю.К. стал восстанавливать СНР, тушить пожар в кабине РВ, стартовики подготовили две пусковые установки. Буквально через несколько минут дивизион готов к бою двумя каналами. Выходят в эфир и видят, как на них с севера идут самолеты противника. Капитан Петров Ю.К. открыл огонь. Дивизион сбил два самолета. Американцы отказались от дальнейших попыток атаковать дивизион. В этом бою был смертельно ранен рядовой Смирнов. Вот пример, в каких условиях велось обучение вьетнамских ракетчиков.

Командование ПВО, ВВС ДРВ и наше руководство приняли решение считать подготовку специалистов стартовых батарей законченной и допустить вьетнамских ракетчиков к самостоятельной работе, оставив для помощи одного офицера-стартовика на правах командира батареи.

— Вслед за поставками ЗРК — зенитно-ракетных комплексов — СА-75 встала проблема о их доработке и ремонте в условиях ведения боевых действий, тропического климата и т.д., — вступил в беседу седой бородач, толстяк и весельчак Иван Петрович Шавкун.

Эту группу доработчиков возглавили: полковник-инженер Иван Ильич Ермоленко — от военных, Иван Петрович Шавкун — от специалистов промышленности. Специалисты были [90] подготовлены не только для проведения доработок, но и для восстановительного и агрегатного ремонта. Были включены специалисты с учетом восстановления и ремонта антенных блоков, заправочного оборудования систем контроля, борта ракеты. Прежде такие работы не проводились ни во Вьетнаме, ни в других странах.

День четвертый, 7 июля. Истребители. Сбит над Ханоем

Не знаю, почему, но с детства меня тянуло на аэродром. Я жил среди летчиков эскадрильи, а затем полка «Нормандия — Неман», встречался со многими пилотами во время Отечественной войны, лично знал генерал-майора Захарова и его коллегу — француза Пьера Пуйята из «Нормандии — Неман». (С генералом Пуйятом я встречался уже в Москве в 1965-м, когда он приезжал в качестве руководителя одной торговой фирмы.) Я не раз с тревогой следил за ходом воздушных боев вьетнамских асов в небе Ханоя. И сейчас, направляясь на один из военных аэродромов, переживал знакомое волнение.

Вечерело. Багровое небо над Красной рекой. То там, то здесь из-под воды выступали верхушки деревьев, затопленных разлившейся рекой. Они чем-то напоминали мне раздувшиеся паруса рыбацких шаланд. Паром преодолевал быстрое течение. И в это время над головой пронеслась четверка истребителей МИГ.

— Наши возвращаются на аэродром. Идут на посадку, — вглядываясь в небо, объяснял мне комиссар энского авиационного полка Лай.

Каждый день с утра до позднего вечера в небе над Ханоем истребители-перехватчики несли свою воздушную вахту, охраняли столицу от налетов американской авиации... И сейчас, когда я подъезжал к военному аэродрому, мне вспоминались последние сводки: «На подступах к Ханою в воздушном бою авиацией ДРВ сбит американский самолет «Ф-4»...»

...Прошло три года с тех пор, как был создан авиационный полк комиссара Лая. За это время более 60 боев провели летчики, сбили 66 американских самолетов, 12 мая 1967 года во время массированного налета на Ханой молодой пилот лейтенант Хоанг [91] сбил самолет «Ф-4», пилотируемый полковником Норманом. Лай протягивает мне военный билет Нормана под личным номером 26772. Американский полковник успел провести всего три вылета на Вьетнам. Перед ним была поставлена задача изучить тактику воздушного боя в условиях ДРВ. Теперь его «билет» — трофей Лая.

— Вот и изучил, — улыбнулся Лай. — Мне довелось говорить с Норманом. Полковник, кажется, многое понял. Что он расскажет в Америке после войны?

С каждым годом крепло боевое мастерство вьетнамских пилотов. И если в 1965 году летчики авиационного полка сбили всего 3 американских самолета, то за 1966 год — 31. А за шесть месяцев 1967 года — уже 32 самолета. Причем только за один месяц — с 19 апреля по 19 мая — уничтожили 25 воздушных пиратов.

Но вот наконец и аэродром. На летном поле меня встречали пилоты. Со многими я уже знаком. Жму руку Герою ДРВ капитану Нгуен Ван Баю, Герою ДРВ капитану Лам Ван Литю, командиру эскадрильи капитану Хо Вану. Три закадычных друга, три боевых воздушных капитана.

Хо Ван только что вернулся из полета. Еще не успел снять комбинезон. Это его самолет возглавлял четверку МИГов, которых мы видели над Красной рекой.

Все три капитана — уроженцы Южного Вьетнама. Хо Ван — из Дананга, где расположена крупнейшая авиационная база США. Бай — из города Садек, что примерно в ста километрах от Сайгона. Лить — из провинции Баклиеу уезда Камау, самой южной точки Вьетнама...

Разные пути привели их в авиацию.

— В 1946 году, — вспоминал Лить, — совсем еще мальчонкой я был связным в одном из партизанских отрядов на юге Вьетнама. Об авиации и думать не решался. Ведь тогда на весь наш отряд было несколько ружей да десяток гранат. Вот и вся боевая «техника». Самолеты видел только французские. Они пролетали над деревнями. Тогда я научился ненавидеть авиацию. Думал ли, что небо станет моим домом, самолет — ближайшим другом...

С тех пор минуло много лет. В августе 1964 года я впервые поднялся в небо Вьетнама. Под крыльями самолета раскрывались [92] величественные картины моей родины. Ровные прямоугольники рисовых полей, крестьянские хижины с черепичными крышами, дымящие трубы заводов Хайфона, Ханоя, Хонгая, Тхайнгуена, Вьетчи. Залитые электрическими огнями города. Но именно в то время обрушили американские агрессоры удары на мою Родину. Не скрою, порой навертывались слезы, когда под плоскостями самолета видел разрушенные города, дымящиеся селения, рваные красные круги воронок на рисовых полях. А на земле нередко люди, когда узнавали, что я летчик, задавали самый тяжелый для меня вопрос: «Что же ты, сынок?» А что же, действительно, я?

Какие слова нужно было найти, чтобы ответить людям. И нужны ли вообще слова...

-...Внимание, Лить! Слева от звена на высоте 4500 метров двенадцать американских самолетов, — предупреждала земля.

— Осмотрелся. Густая облачность. Приказал ведомому набрать высоту. В шлемофоне услышал, как корректировала земля: «Самолеты противника разделились на три группы. Одна из них направляется в сторону Ханоя».

Главное — определить те самолеты, которые должны бомбить, и их атаковать. Прошло несколько секунд. Наконец, увидел четверку «Ф-4». Идем на сближение. Американские летчики, заметив наши самолеты, сделали серию маневров, пытались занять наиболее удобное положение для атаки. Мгновение, еще мгновение... Американские и вьетнамские самолеты проносятся буквально параллельно друг другу. Различаются даже лица пилотов. Через несколько секунд в прицеле американский «фантом». Открыл огонь. Ракета МИГа поразила врага. В черных клубах дыма он повалился вниз. Ослепительная вспышка на земле. Черное облако дыма. В это время мой ведомый сбил другой «фантом». Этими залпами 7 июля 1965 года мы ответили на вопрос, который так сильно мучил нас: «Что же ты, сынок?» А что мы? Мы били врага...

— Впрочем, кто из вьетнамских летчиков не задавал себе этого вопроса? — заметил Хо Ван.

И ответ на этот вопрос пилоты ДРВ нередко находили в боях.

Школу мужества пилот проходит в воздухе. Подлинная решительность приходит тогда, когда остаешься один на один с [93] врагом. Каждое неверное движение грозит смертельной опасностью. Вспоминался бой 16 сентября 1966 года. Тогда над Ханоем четверка МИГов Хо Вана атаковала 12 «фантомов» и 8 «скайрейдеров». Затри минуты боя по вьетнамским летчикам было выпущено 12 ракет. Точными противоракетными маневрами МИГи ушли от ударов. Обломки же трех американских самолетов остались лежать на земле Вьетнама... Вот теперь-то, 30 лет спустя, и ищут их, возможно, каперанг О'Коннейл и его сотрудники из ЦРУ. Сколько всего американских самолетов сбили истребители Вьетнама? Цифра эта существует на бумаге, но она далеко не точна. Многие сбитые самолеты «отдавались» из воспитательных соображений другим, более «слабым» родам войск — например, народным ополченцам, пулеметчикам. Это поднимало их боевой дух, но и заставляло переживать «моих» летчиков. Но они умели все верно понять.

Из трех воздушных капитанов, пожалуй, дольше других я был знаком с Баем. Сейчас он сидел в глубоком уютном кресле. На нем белая форменная гимнастерка с голубыми авиационными петлицами. Летчик насвистывал одну из своих любимых русских песен: «Первым делом, первым делом самолеты...» Он, наверное, вспоминал о жене Ниен и четырехмесячном сынишке Фи Хунге (в переводе на русский язык — «Летающий герой").

В тот день я не просил Бая рассказывать о его воздушных боях. В записных книжках, пожалуй, собраны детальные рассказы о всех его семи воздушных победах. О том, как он сражался над Ханоем, Хоабинем, Хайфоном. Хотелось говорить о чем-то другом. Бай просил рассказать меня о советских летчиках. Я вспоминал подвиг капитана Гастелло, воздушные бои Покрышкина, Кожедуба, космические полеты моего друга юности Юрия Гагарина, Героя СССР Комарова.

Здесь же на аэродроме Зиалам я познакомился с будущим первым космонавтом Вьетнама — капитаном Фам Туаном...

Под утро я прощался с пилотами. Вновь переправа через Красную реку — и, наконец, Ханой. Над городом вставало солнце. В чистом безоблачном небе — четверка МИГов. Она описывала на большой высоте круг за кругом. Возможно, в одном из самолетов — кто-то из вьетнамских небесных капитанов. [94]

День пятый, 22 августа. Сильнее бомб

Мой день рождения. Я возвращался из освобожденных районов Лаоса в Ханой с кинооператором Олегом Арцеуловым и Рубеном Петросовым. До города на Красной реке оставалось всего несколько километров. Бледный диск луны едва проступал сквозь мутную эмаль облаков, тускло освещая разбитые переправы, дамбы, измятые бомбами рисовые поля. Чтобы успеть к рассвету в Ханой, мы работали вместе с вьетнамскими строительными бригадами, восстанавливали переправу. Здесь же подобрал щенка. Дал ему кличку «Деп» — «Красивый». Он действительно был красивым. Погиб через несколько дней... Олег вспомнил о Депе в очерке для «Комсомолки».

Но вот, наконец, и Ханой. Три недели я не ходил по его улицам, не встречал его людей. Город еще не проснулся. Он спал. Спал после тяжелого боевого дня.

— Они снова бомбили город, — сказал офицер на пропускном пункте. — Опять метили в электростанцию. «Шрайки» разбили католическую церковь, разрушили пагоду. Пострадала медицинская консультация в самом центре города... Жилые кварталы... — Лицо офицера словно каменело. В каждом слове — нестерпимая боль.

Рассвет. Обычный ханойский рассвет. Длинные лучи солнца скользили по вершинам деревьев, сотнями бликов отражались на зеркальной глади Западного озера. Несмотря на только что пережитое потрясение город казался спокойным.

Ханой оживал. Где-то рядом уже стучали молотки. Рабочие авторемонтной мастерской начинали обычный трудовой день.

«22 августа. 2205 сбитых над Демократической Республикой Вьетнам самолетов», — выводила мальчишеская рука на черной грифельной доске прямо на улице, у стены дома. И вдруг — истошный вопль сирен. Снова! Снова воздушная тревога.

Их несколько десятков. Не могу сосчитать точно... Взрывы бомб, свист снарядов, сердитый кашель зениток. Город ощетинился стволами орудий. Шквал заградительного огня. Несколько самолетов пикировали на центр. Я видел, как бомбы падали [95] на улицу Хюэ. Целый квартал превратился в груду обломков. Тяжелая цементная пыль поднималась над улицей. Трудно дышать. В одном из домов находилась аптека. Сейчас здесь заживо погребены люди. Мостовые Ханоя обагрились кровью. И снова взрывы...

Улица Май Хак Да. Дом № 49. Вернее, бывший дом. Сейчас здесь только клубы дыма и развалины. Улица Нго Тхы Нием. Та же картина.

Ее звали Хиен. Невысокая, стройная, в зеленой защитной гимнастерке с медицинской сумкой через плечо. Эту девушку с длинной черной косой я впервые встретил у моего знакомого доктора — терапевта Кыонга. Сейчас она вместе с другими девушками оказывала помощь пострадавшим на улице Хюэ.

— Нет ли здесь Кыонга? Я хотел бы с ним поговорить. Не больше минуты.

— Нет, он погиб... Вчера.

На глазах у девушки слезы. Но разве здесь, в пылу боя, врачи думают о собственной боли?

Отбой воздушной тревоги. И снова на улицах велосипедисты, снова стучали молотки в бесчисленных мастерских. Люди в соломенных шляпах расчищали завалы, развозили в тачках обломки, камень, щебенку. И так круглые сутки.

День шестой, 2 сентября. Несгибаемые

22-я годовщина образования Демократической Республики Вьетнам.

Я писал эти строки в просторной крестьянской бамбуковой хижине на высоких, подобно лапам цапли, сваях, в небольшой деревушке, что расположилась в 10 километрах от Ханоя. Сильный тропический ливень, извергающийся из низких, нависших туч, зло колотил по крыше из пальмовых листьев, то и дело менял ритм. Под домом стремительные горные ручьи постепенно превращались в широкие бурные потоки. Они с шумом неслись к рисовым полям. Струйки воды просачивались в нескольких местах сквозь крышу, падали на листы бумаги.

Пожилой крестьянин, хозяин хижины, сидел за столом напротив. Подперев голову руками, он думал о чем-то своем. Его [96] лицо в глубоких морщинах. Впадины глаз, над бровями — седая прядь. Его звали Хиен. Биография — обычная. Участник Августовской революции 1945 года, бывший боец ударных отрядов в войне Сопротивления, организатор первого сельскохозяйственного кооператива в этой деревне.

Хиен рассказывал о себе, а я, как бы шаг за шагом, следил за его жизнью.

Глаза старика светлели, руки тянулись к гладкому бамбуковому сундуку, извлекли оттуда совсем желтую фотографию, на которой ничего уже почти невозможно различить.

— Это я, — тычет Хиен корявым пальцем в парадный строй. — А это мой друг Тует. Мы прошли всю войну с французами. Девять долгих лет.

В хижине Хиена несколько раз останавливались пленные американские летчики.

— Это как? — удивился я.

— Военная хитрость, — объяснил Хиен.

За несколько дней до 2 сентября 1967 года агрессоры вновь усилили удары по Хайфону — морским воротам ДРВ — и Ханою — столице республики. Несколько раз бомбили мост Лонгбиен через Красную реку, электростанцию, медицинские учреждения, жилые кварталы в центре города. Чтобы спасать мост Лонгбиен, вьетнамцы стали держать в зоне моста пленных летчиков — «фиконг ми». Об этом знала американская разведка, и, когда летчики были у моста, Лонгбиен налетам не подвергался. Это была военная хитрость, придуманная Хиеном.

...Как и в мирное время, по-прежнему каждое утро к промышленным предприятиям устремлялись потоки велосипедистов. По-прежнему женщины несли в корзинах на коромыслах — «гань» — бананы и папайю. Но бетонные убежища и траншеи вдоль тротуаров, автомашины с солдатами говорили: шла война. Битва шла не на жизнь, а на смерть.

Дороги Вьетнама. Артерии — снабжения республики. Они перерезали страну на многие тысячи километров. Дорога принимали на себя ожесточенные удары американской авиации. С каждым годом войны интенсивность налетов возрастала. Если в 1965 году американские самолеты бомбили мосты, дороги и переправы 5 тысяч раз, то только за шесть месяцев 1967 года американская [97] авиация нанесла 10 200 ударов по коммуникациям Северного Вьетнама. Бывали случаи, когда за день в налетах на отдельные мосты участвовало по 60-80 самолетов. Шли в четыре-пять волн...

Мост Хамжонг, что означает в переводе «Пасть дракона». Он оправдывал свое название: «пасть дракона» перемолола не один десяток американских «фантомов» и «скайрейдеров». Кажется, не осталось вокруг и живого места. Земля изрыта воронками. Вокруг разбиты все строения. А мост продолжал стоять. Стоял несмотря на огненные бури, шквалы ракет, бомб и торпед. Несколько тысяч тонн бомб сбросили сюда американские самолеты. Почти все виды авиационной техники использовали агрессоры. А мост продолжал стоять.

Это похоже на чудо. И его сотворили защитники Хамжонга. В США на полигоне была сделана копия Хамжонга. Тот «мост» разлетался вмиг, а этот, подлинный Хамжонг через реку Ма стоял годами.

Мне никогда не забудутся строки письма южновьетнамского поэта к моему другу — ханойскому писателю Те Лан Вьену: «...Чтобы писать, нужно много душевных сил. Днем приходится идти в поход — то отбивать карательные экспедиции, то прятаться от бомб, то работать на полях. Вечерами, когда берешься за перо, чувствуешь себя совсем обессиленным. И только напишешь какой-нибудь десяток строк, как наваливается приступ лихорадки». На это письмо южновьетнамскому поэту Те Лан Вьен ответил следующими строками: «Я очень люблю писать сидя за столом с букетом цветов в вазе у окна, выходящего на тихое озеро или в фруктовый сад с деревьями, увешанными спелыми плодами. Но я больше доверяю тому, что написано в трудных условиях. Тот, кто умеет ценить слабую лучинку керосиновой лампы, заботится о тех лучах, которые упадут с бумаги в душу читателя. Рука, днем бросающая ростки жизни в борозды от плуга, в живую землю, рука, берущая оружие, чтобы остановить смерть, угрожающую народу, эта рука, берясь за перо с наступлением ночи, не сможет забыть цену пота, цену крови, пролитой за прошедший день». [98]

День седьмой, 10 октября. Цветы, винтовки и свадьба

Осень на берегах Красной реки не называют золотой. Ее величают бархатной, что, пожалуй, более точно соответствует этому прекрасному во Вьетнаме времени года. Чистое голубое небо. Мягкая нежная зелень бульваров. Легкая прохлада ночей. И кажется, что не только город и его жители, но и вся природа отдыхает от жаркого тропического лета.

13-я годовщина освобождения Ханоя. Город выглядел особенно нарядным. Природа не забыла приложить свою чудодейственную руку, убрав город цветами. Даже на развалинах, напоминающих о последних бомбардировках, уже начинали пробиваться молодые зеленые побеги. Но все же мрачные развалины — эти страшные следы-шрамы войны оставались в центре города и в его предместьях.

На рассвете, как обычно, я выходил на ханойские улицы. На улице Хангбай встретил знакомых офицеров. Они шли на открывшуюся Выставку художественной фотографии, посвященную героическому Ханою. 102 работы пятидесяти авторов привлекали сюда тысячи ханойцев. Фотографии рассказывали о том, как был сбит 144-й американский самолет над Ханоем, о том, как защищали ханойцы свой город. На снимках тихие улицы и боевые позиции ракетных и зенитных батарей. На фотографиях летчики в кабинах МИГов, отряд ополченцев, лица детей, выглядывающих из бетонных индивидуальных укрытий, промышленные предприятия, рисовые поля ханойских предместий. А вот фотографии уникальной черепахи. Ей более четырехсот лет. Она погибла 31 марта 1967 года во время одного из налетов. По-новому читалась древняя легенда о том, как черепаха вручила Меч-победитель герою Ле Лою. Отсюда и название озера — возвращенного меча.

Улица Чантиен. Здесь всегда многолюдно. У кинотеатра и Центрального универсального магазина выстроились в ровные ряды тысячи велосипедов.

Я направился в рабочий пригород Ханоя — Зиалам — район, подвергавшийся наиболее ожесточенным бомбардировкам. Жители этого предместья вырыли более 48,4 тысячи индивидуальных [99] укрытий, оборудовали 900 бомбоубежищ, более 34 200 убежищ у паромов и переправ, более 6 тысяч метров траншей...

Но Ханой — это не только город, где рвались бомбы. Ханой — это город, в котором, несмотря на сложную боевую обстановку, рождались новые молодые семьи.

...Гости собирались медленно.

— Вот всегда гак. Лучшие друзья, а даже на свадьбу опаздывают, — сказала Лиен. Ее красивые глаза-черносливы немного печальны. Кажется, вот-вот их заволокут слезы. — Нет ни Бая, ни Тана, один только Лан оказался приличным человеком. По крайней мере, успел предупредить, что его не отпускает командир зенитной батареи. Нелегко мне с вами, военными. На свадьбу — и то не можете собраться.

— Не огорчайся, дорогая, ребята придут. Ничего, что опаздывают. Ты ведь их знаешь. Бай иногда неделями не уходит с аэродрома. Лан? Тан? Ведь у зенитчиков и ракетчиков служба не шуточная, — успокаивал невесту мой старый друг, командир пехотного батальона Тхап. Он показался мне тогда особенно красивым в своей новой светлой гимнастерке с алым цветком в петлице.

Несколько девушек с Ханойского механического, подруги Лиен по работе, хлопотали у праздничного стола.

— Послушайте, Тхап и Лиен, пора все-таки начинать. В конце концов, кто же сегодня женится? — подтрунивали девушки.

— Первый тост за молодых. За их счастье, за победу! — Пожилой рабочий с редкой седой бородой поднял рюмку. Еще тост, другой, третий...

Раскраснелись лица. Паренек, брат Лиен, заиграл на гитаре. Ему кто-то подыгрывал на национальной флейте сао. И пошли по кругу танцующие пары. Впереди Тхап и Лиен. Какие они все-таки красивые! Какое счастье на лицах!

Скрипнула дверь. На пороге — два друга: Бай и Тан. Усталые, запыленные лица. В руках огромные букеты цветов, свежих, с бриллиантиками росы на бутонах.

— Поздравляем, ребята! — обнимали Тхапа. Легко, почти юз-душно, пожимали руку Лиен.

Я сидел в уголке комнаты, курил сигареты «Дьен Бьен». Снова и снова перебирал в памяти эпизоды, связанные со знакомством [100] с этими чудесными людьми, собравшимися на свадьбе Тхапа и Лиен.

Месяцев семь назад уходил батальон Тхапа в район Виньлинь. Я встретил Тхапа ночью на переправе у реки Зань в провинции Куангбинь. Только что был налет. Неглубокая землянка. Кончились сигареты. Курили одну на двоих. Казалось бы, минутная встреча. Но как сближала людей последняя сигарета! Договорились встретиться в Ханое. Вот и встретились. На свадьбе...

— Ты что загрустил, Миса? Наверное, вспомнил свою Мактыкхоа? — заговорила со мной Лиен, смешно переворачивая мое русское имя и название советской столицы на вьетнамский лад.

— Тебе хорошо у нас? Наш дом — твой дом.

— Спасибо, Лиен. Прекрасно.

— Послушай, спой нам ту русскую песню, которую пели тогда советские журналисты, приезжавшие к нам в джунгли, куда эвакуировали Ханойский механический завод.

— Неудобно, Лиен. Ты знаешь, ведь мне медведь на ухо наступил, а если запою — пойдет и в Ханое снег!

— А мы ведь потом разучили ту песню, — улыбнулась Лиен. И запела:

Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля...

А женились ли советские на вьетнамках? — часто спрашивали меня. В военное время лиенсо — никто. В качестве журналиста, одного из первых советских вьетнамистов, я знал то, что скрывалось под грифом «совершенно секретно», слышал, участвовал в том, что тогда некоторые ханжи назвали бы «аморалкой». С нее, «прекрасной аморалки», и начнем рассказ. Для легкости «разбега» в опасные и трудные военные годы. Замечу, что никто за аморальное в то время «модное» поведение не был наказан во Вьетнаме, несмотря на суровую военную и партийную дисциплину. В чем причина этому невероятному феномену? В разуме советского руководства, в терпимости и понимании «проблем» вьетнамцами, в отсутствии доносчиков или в нежелании в инстанциях читать пасквили, а может быть, в умении хранить в тайне, ловко обеспечивать скрытность всех негласных контактов советских и индокитайских [101] граждан на земле, охваченной военным пожаром? А может быть, все это вместе?

В Ханое почти все работавшие советские граждане — дипломаты, журналисты, представители МВТ, ГКЭС, геологи, нефтяники, строители, военспецы, доработчики и другие — жили без жен. Военное время требовало «жертв», аскетизма, накладывало свой отпечаток.

«Нас не засыпать шрайками,{2} — пели советские специалисты, — снабдите лучше «райками», хоть «зинкою», хоть «валькою», хоть «катькою» хромой, нам по ночам кошмарные, пусть индивидуальные, приходят к нам видения из «сфэры половой"». (Всем нравилось петь слово «сфера» через «э» и мечтать почти о невероятном.)

Но «раек» из Москвы, увы, упорно не присылали, перспектив избавиться от «ночных видений» не возникало, оставалось или грустно петь эту песню, написанную тогда капитаном ракетчиков (ныне пенсионером — подполковником) Валерием Куплевахским, или, оценив обстановку, приступить к поискам дам сердца Грациозных, как статуэтки, ласковых, юных, разных и неповторимых. Для хорошей работы нужна и сексуальная удовлетворенность. Это первая, пока сентиментального характера, «военная тайна» советского прошлого во Вьетнаме.

У американцев все было до циничного просто. Если в Сайгоне для 660 тысяч американцев (военных и гражданских) все сексуальные проблемы решались просто (только в южновьетнамской столице, на одной улице Катина-Тызо, лежавшей между отелями «Каравелла» и «Мажестик», на расстоянии 300 метров было 63 бара со всеми «услугами», с «ночными и дневными бабочками"), то в Ханое для четырехсот русских не было ни одного «увеселительного заведения». (Кроме международного клуба, где продавали пиво и луамой — рисовую водку.) Если в Сайгоне американцам, в момент расслабления, угрожали партизанские ловушки с минами, пистолетными выстрелами и кинжальным ударом, то над Ханоем ревели в 1968-м в сутки десятки сирен, возвещавших о воздушных налетах, открывали огонь все средства противовоздушной обороны. Здесь у нас было страшнее. [102]

Кромешный ад. Не до любви? Ничего подобного! Наоборот. Тревоги, пустые улицы, полное затемнение и другое... помогали принимать на борт «газиков» и «уазиков» боевых вьетнамских подруг, а затем так же скрытно их вывозить, оставлять в определенных местах на пустынных улицах, в районах дамб, берегов Красной реки, ханойских озер, в скверах и аллеях... Тогда, в 1967-м, даже само знакомство с юной обитательницей фронтового города было непростым делом. Во-первых, значительная часть женского населения Ханоя — примерно 60 процентов — студенты, служащие и т.д. были эвакуированы из города, — оставались лишь те, кто был связан с армией, госбезопасностью, жизнеобеспечением столицы. Особый контингент.

Во-вторых, остававшиеся в городе женщины были широко оповещены о законе «10-67», который сурово карал за любые связи с иностранцами, причем различия между иностранцами не проводилось: кто эти иностранцы? Русские или американцы? Китайцы или французы, албанцы, корейцы или англичане? Риск был смертельный. Риск индивидуальный и для всей семьи вьетнамки. Многое ставилось на карту любви и дружбы...

Если женщина занималась (по разным причинам) «свободной профессией любви» и это устанавливалось полицией, то ее высылали в так называемую «четвертую зону» (южнее Тханьхоа и провинции Нгеан), которую американские ВВС и корабли 7-го флота подвергали самым ожесточенным ударам, и вернуться оттуда живой и здоровой было почти невозможно. Итак, любовь или смерть? Многие предпочитали смерть. Мы для своих партнерш печального исхода допустить не могли. Но как обезопасить их? Нас в крайнем случае защитило бы государство. А их? Никто и ничто... Без суда и следствия. «Четвертая зона».

Но прежде всего как выйти с ними на контакт? И это — во-первых.

Во-вторых, надо было знать вьетнамский язык, иметь возможность свободного знакомства на официальных встречах, обладать транспортом и, наконец, местом, куда везти предполагаемую даму сердца.

Чтобы однажды объединиться, «искатели счастья» должны были разъединиться, разбиться, не сговариваясь, на микрогруппы [103] «по профессиональному принципу» — молодые представители торгпредства, журналисты-индивидуалы, геологи, врачи, военные, дипломаты... Создавались и смешанные группы. Самым трудным было решение проблемы, куда и как везти боевых подруг. Здесь первенствовали «торговцы», чьи дома в Ханое были расположены предпочтительнее, чем другие строения, в том ханойском дипкорпусе, что квартировался неподалеку от МИДа и Пагоды на одной колонне. Журналисты, жившие в районе Маленького озера и в отеле «Метрополь» — «Единство», находились как бы вообще в самом свободном положении. Связи с вьетнамками становились «нормой», не были «загулом» или каким-то развратом. Вынужденные жить долгое время в условиях «сексуального вакуума», крайне жаркого и влажного климата, не говоря уже о военном времени, нервном психологическом перенапряжении, надрыве, люди нуждались в разрядке, в партнерше, понимающем и нежном товарище. И ее не случайно и справедливо называли «боевой вьетнамской подругой». Но никто не мог, по понятным причинам, воспеть ее как Грэм Грин Хоа в «Тихом американце».

К каждой встрече с ханойскими «Хоа» готовились как к «опасной операции": отрабатывался маршрут, по которому должна была пройти «боевая подруга», проверялось, нет л и за ней наблюдения. Для подстраховки использовались две машины-"уазика». Скрытно в условленном месте подруга поднималась в автомобиль, доставлялась в дом. Обеспечение ее безопасности было делом чести, достоинства, совести влюбленного — военного или гражданского. Эти операции в 60-е годы не проваливались ни разу, и ни одна из «дам сердца» не стала объектом преследования полиции нравов.

...В доме дам принимали как самых дорогих гостей. Цветы, шампанское, закуски из посольского магазина, горячее, насколько умели приготовить мужские руки, музыка (телевидения не было). Далее ситуацией владели дамы.

При таком отношении подруги быстро входили в роль хозяек. И главное, они знали: здесь не предают. Здесь их любят и ценят. Шла своеобразная цепная «реакция», «душевные связи» множились, становились прочными, а встречи — почти ежедневными. [104]

А если была нужна медпомощь, то рядом были военврачи при госпитале Вьетнамской Народной армии. Они делали в рабочее время чудеса (проводили хирургические операции в полевых армейских условиях, когда нет рентгена, а ранение нанесено «шариком» от шариковой бомбы. Особенность ранения в том, что оно получено, например, в ногу, а сам «шарик» остановит «движение по костям» в грудной клетке, плече, голове... Это был сложнейший «полигон» военно-хирургической медицины), а по вечерам врачи помогали советским братьям и их вьетнамским подругам. Чем и как могли. Высокопрофессионально и с большой душой. Другие «моральные» стороны лучше не обсуждать. Что сказал бы в те времена партработник или юрист, всем ясно. Но по жизни — иной разговор, иные ценности. Это была любовь и своя верность.

...Геофизики, геологи искали и нашли нефть в Тхайбине, а сколько возникло искренних дружеских связей между советскими специалистами и теми подругами, кто готовил им еду, обеспечивал по мере возможности нормальные условия жизни и работы. А любовь, разве это — не норма? И каждый, кто служил Вьетнаму и в то же время не исключал во Вьетнаме любовь, ее однажды находил...

Советский — «Лиенсо» в Ханое был хитер на самые невероятные и остроумные выдумки. Например, парторганы СССР запрещали советским ездить на велорикшах. А как быть, если дождь, тайфун и не на чем добраться до Кимлиена? Разве об этом думали на Старой площади? Советский же человек вносил свои корректировки: оплачивая рикшу — «сикло», садился за руль, помещал вьетнамца в коляску и доставлял сам себя до места. Так он не эксплуатировал чужой труд и не мог быть наказан за езду на рикше.

Этот опыт дал идею одному «безлошадному» русскому из военного ведомства. Он снял «сикло» за 10 донгов (в 1967-м месячная зарплата специалиста во Вьетнаме составляла 600-700 донгов), пообещал рикше вернуться через пару часов, сам же переоделся под вьетнамца, прикрыл голову крестьянской шляпой «нон», встретил свою подругу, достойно провел время и .затем через два часа в условленном месте вернул рикше сикло... Скоро этот метод был взят на вооружение, но быстро изжил себя. [105]

Теперь, три десятилетия спустя, рассказывая о похождениях «мушкетеров любви во Вьетнаме 67-68», часто задаем себе вопрос: «А не были ли «боевые подруги» подставами? Как в Сайгоне. Там «ночные бабочки» совершали свои подвиги. Известна одна патриотка — боец Народных вооруженных сил освобождения — шла на контакты с американцами и заразила сифилисом с десяток офицеров США. А сколько сотен солдат подорвались на минах, поставленных жрицами любви, не терявшими женственности даже при общении со взрывчаткой?

А наши боевые подруга? Нет. Наши подруга в Ханое подставами не были. Они любили и Родину, и нас, тех, кто помогал их Родине. В число боевых подруг вошли представительницы всех основных национальностей Вьетнама — от киней до эде, которых в Ханое было всего двадцать две дамы. Одну из них любил мой друг Георгий. Дама была замужем. Связь продолжалась около двух лет, пока влюбленная эде не потеряла самоконтроль и не призналась во всем мужу, потребовала развода.

Муж законов цивилизованного мира не знал, жестоко избил жену, но на партсобрание не отослал, а моего институтского друга решил вызвать на дуэль... на арбалетах. Мне отводилась вместе с одним вьетнамцем роль секунданта.

Я долго убеждал обиженного, несчастного мужа простить супругу, не перечить судьбе и разойтись подобру-поздорову. Ни в какую!

Потом прибегнули к хитрости. Почему стреляться на арбалетах, которые он, горец, знает с детства, а мой друг и в глаза не видел. Почему бы не устроить соревнования на... коньках (мой друг был чемпионом СССР 1956 года среди юношей и мастером спорта), а эде снега и льда в жизни не видел. Дуэлянт оказался от природы человеком смекалистым и благородным, все понял и предложил сменить оружие. «Давайте... торговать, — сказал он. — Забирайте мою жену, только навсегда, а мне...» — и выложил длинный список товаров. Нам некуда было забрать плакавшую эде, и товаров по списку не было... Проиграли мы «партию».

— Тогда обещайте больше не встречаться с моей женой, даже если сама придет, — нашел компромиссный выход супруг.

Так и порешили. Рассказывали, что муж ушел на фронт в Южный Вьетнам, там храбро сражался и погиб. Жена хранила [106] ему верность, а экс-чемпиону СССР по конькам при каждом предоставлявшемся случае посылала весточку, но не просила о встрече. Он — тоже.

Такая бывала боевая любовь.

Другая боевая подруга забеременела и у одной ханойской знахарки неудачно сделала аборт. Началось заражение. Температура за 40°. Она искала помощи и, теряя сознание, добралась до дома своего «Лиенсо» — советского. Что делать? Наши военврачи были в командировке, обратиться не к кому. В любом вьетнамском госпитале молодую женщину стали бы подвергать обязательному «немедицинскому допросу», и она этого не желала.

Силы оставляли «Хоа». Еще день, другой и мог бы наступить «кризис». «Лиенсо» понимал все, знал, чем рискует, рисковал и был рядом с подругой. Затем вспомнил о своем верном товарище — вьетнамском писателе, разыскал его, доверил ему тайну, и Хоа была спасена. Не станем вскрывать детали всех действий по спасению, но я до сих пор горд за того «Лиенсо». Тридцать лет он, живя далеко в России, не видел Хоа, но все знал о ней — матери трех сыновей, прекрасной благородной даме из Ханоя...

...У американцев в Сайгоне все было иначе: уезжал окончательно на Родину, в Америку, специалист, военный, разведчик, он передавал, как по наследству, даму сердца своему преемнику и так далее. Если оставались дети, то «передавали» вместе с детьми. В Сайгоне был известен случай, когда одна прекрасная вьетнамка имела семь детей от семи разных американцев и достойно существовала до весны 1975 года, когда все американцы ушли из Южного Вьетнама.

Возможно, все звучит цинично просто. Но так было. Она не понимала или, напротив, все понимала, не считала себя униженной. Американцы, молодые и сильные, также несли свой «семейный» и любовный крест...

У нас, в Ханое, такой открытости в контактах и «преемственности» при щепетильных нравах и морали ЦК КПСС, при наших устоях и подходах, «переполненных социализмом по-кремлевски», быть не могло. И не было.

Бывали ли случаи, когда под видом «боевых подруг» к нам затесывались представительницы преступного мира Ханоя? В круги дипломатов, журналистов, военных — нет. Среди случайных [107] контактов — сплошь и рядом. Сколько джентльменов возвращалось в Кимлиен без брюк, часов, кошельков, рубашек, ботинок? Статистика не велась. Все кончалось добрым смехом: «Не думал, не знал, что сюда забреду. Знал бы, учил географию...» (слова В. Куплевахского), пели и смеялись военспецы.

— Из каких слоев общества были «боевые подруги»?

— Слова «любовница», «содержанка» и так далее их бы унизили. Эти слова не были достойны ни нас, ни их. Это были возвышенные, удивительно смелые, мужественные создания. Но всегда им чего-то не хватало. Чего-то особенного. Чаще всего это были девушки из по-вьетнамски, по-индокитайски обеспеченных известных семей (включая дочерей ведущих политических партий и массовых организаций Вьетнама и Лаоса), принцев и королевских фамилий. У многих из них было все, но только нужны были им еще и «Лиенсо», с нашим миром чувств, взглядов, доброты...

...От моих друзей я уходил поздней ночью. Высокие звезды над Ханоем. На улице Ба Чиеу гасли огни. Город засыпал. Наверное, уже погасли и окна Лиен и Тхапа, окна новой семьи... Опустили накомарник... Как короток сон в военное время.

День восьмой, 7 ноября 1967 года. Живые традиции

Вечером над Ханоем пронесся сухой ураган. Ветер свистел в густых кронах деревьев, ломал ветви, которые, падая, цеплялись за маскировочные сетки над зенитными и ракетными батареями. Багровел горизонт, словно после последних налетов, проносились над предместьем стремительные облака пожарищ.

Ураган утих на рассвете. Рассеялись облака. Люди в защитных гимнастерках с винтовками за спиной сажали цветы в ханойском парке «Единство». Розы, хризантемы, маргаритки. Пройдет примерно два месяца, и парк покроется живописным ковром. Свежие бутоны роз раскроются у краев бетонных колец индивидуальных убежищ. Цветы, мягкая зелень парка говорили о спокойном мужестве вьетнамской столицы.

Мечтательная девушка грациозными движениями актрисы из национальных коротких опер «тео» раскладывала на прилавке цветочного магазина у пагоды «Нгоксон» только что сорванные [108] гладиолусы и пионы. На улице Хюэ, в районе индустриального комплекса Каоса, у моста Лонгбиен, у разбитой бомбардировками деревушки Фуса, в пригороде Ханоя, перебрасываясь веселыми фразами, крутили педали неутомимых велосипедов ханойские юноши и девушки. Они спешили на работу, словно и не было вчерашних налетов.

Люди Ханоя так же красивы и поэтичны, как ханойские цветы. И, возможно, не случайно во Вьетнаме принято давать имена людям по названию цветов. Разве когда-либо можно забыть этих людей? Медсестра Кук — «Хризантема». Совсем еще девочка с длинной черной косой, она перевязывала раненого и ласково шептала: «Потерпи, друг...» Девушка-регулировщица Хоа — «Цветок», — разводившая машины на дороге Конгы, что между Западным озером и озером Белого Бамбука...

Ханойцы — люди какого-то особого склада: смелые, энергичные, хладнокровные, глубоко оптимистичные, гуманные.

Я нередко слышал в различных уголках Вьетнама гордые слова: он из Ханоя. Эта фраза служит во Вьетнаме, пожалуй, паролем, наивысшей оценкой боевых и человеческих качеств солдата.

Я не раз обращал внимание на то, что ханойцы не представляют, насколько они мужественны. Помню лицо одного шофера. Я не успел тогда спросить его имени. После одного из налетов на Ханой сбитый ракетой американский самолет рухнул в самом центре города, рядом с бензовозом, метрах в двухстах от площади Бадинь, от дипломатического квартала, от задней стены советского посольства. Было воскресенье. Мы собрались на террасе дома, где жили Георгий Пешериков и Александр Петров, готовились к обеду. А тут перед глазами такое...

— В убежище! Сейчас взорвется! — крикнул шофер, а сам в какое-то мгновение был у руля бензовоза. Мгновение между жизнью и смертью. И человек выиграл это мгновение. Вывел бензовоз из пылающих обломков американского самолета, спас народное добро, спас, возможно, десятки жизней ханойцев. Наверное, некоторых дипломатов и журналистов — тоже. Вечером того же дня я видел вновь этого шофера у озера Возвращенного Меча. Он покупал маме ярко-красные цветы. [109]

Генеральный директор вьетнамской государственной компании «Суньяшаба» — устроительницы выставки, рассказал, что советскую выставку посетили более 1500 человек. Выставка в условиях военного времени работала утром и поздним вечером.

7 ноября в зале Национального собрания ДРВ состоялся митинг с участием всех членов правительства, и я имел честь в последний раз пожать руку Хо Ши Мина. Позже президент долго болел, и все разведки, посольства и журналисты в первую очередь интересовались одним: «Как здоровье Хо Ши Мина?» Для всех это была почему-то «политика». Мол, не станет Хо, что-то может измениться. В политике ДРВ не изменилось ничего. Все после 1969-го неотступно выполняли Завещание Хо Ши Мина.

Казалось бы, о Хо Ши Мине известно многое. О детстве и отрочестве Хо Ши Мина рассказывали разные источники, но я предпочитаю текст Май Лоана, опубликованный в ханойском издании «Красная река».

Хо Ши Мин родился в 1890 году в деревне Кимлиен уезда Намдан провинции Нгетинь, расположенной приблизительно в трехстах километрах южнее Ханоя. Этот район, лежащий между горами Чыонгшон и Восточно-Китайским морем, с узкими полосками равнин, протянувшимися вдоль рек, пересекающих Вьетнам с запада на восток, с морским побережьем протяженностью в 250 км и лесами, покрывающими больше половины территории провинции. С давних времен этот район был объектом постоянных нападений и набегов бандитов. Трудная, полная опасностей жизнь выработала в местных жителях храбрость, выносливость, чувство товарищества и взаимной выручки.

Нгетинь. Уже в начале XV века Нгетинь стал базой повстанцев, возглавляемых Ле Лоем, боровшихся против северных минских захватчиков. Здесь восставшие готовили свою армию, отсюда же уходили они на борьбу за освобождение всей страны. В конце XVIII века в Нгетине устроил привал национальный герой Вьетнама Нгуен Хюэ перед освободительным походом на Север. Здесь он пополнил армию более чем 50 тысячами бойцов и возглавил бросок на Тханглонг (ныне Ханой) для уничтожения цинских захватчиков. [110]

Хо Ши Мин (настоящее имя Нгуен Шинь Кунг) был выходцем из небогатой семьи. Его отец, Нгуен Шинь Шак, получивший конфуцианское образование, имел докторскую степень второго разряда.

В 1894 году отец выдержал экзамен на лиценциата, а в феврале следующего года был приглашен на службу королевской канцелярией. Оставив старшую дочь на попечение родственников жены, супруги с сыновьями Кхиемом и Кунгом отправились в Хюэ. В то время железной дороги во Вьетнаме еще не было и расстояние в 300 с лишним километров пришлось преодолевать пешком. Они проходили через города и села, шли по горным дорогам, переправлялись через реки. Сплетенные из листьев арековой пальмы сандалии приходилось менять каждый день. Этот путь давал пищу для наблюдений любознательному малышу.

По приезде в Хюэ Нгуен Шинь Шак стал подыскивать подходящий для семьи дом. Денег было немного, и снять такой, чтобы был и недорог, и по вкусу, оказалось нелегко. К счастью, ему встретился товарищ детства и порекомендовал ему дом в районе малого базара. Шаку дом понравился: плата была не высокой.

Отец занял место мелкого служащего. В это время чиновникам платили ничтожное жалованье, и, чтобы предаваться сытой, разгульной жизни, они бессовестно вымогали деньги у простого народа. Шак этого не делал, и потому деньги, привезенные с собой из деревни, быстро иссякли. Чтобы свести концы с концами, пришлось искать дополнительный заработок. В свободное от службы время Шак переписывал лекции, давал уроки.

К этому времени Кунг начал учиться грамоте, но большую часть времени вместе со своим братом Кхиемом бродил по городу, ловил бабочек в королевском саду, откапывал сверчков под стенами городской крепости или бегал на манеж, находившийся недалеко от крепости, смотреть, как слонов и лошадей приучают ходить церемониальным шагом. У одного приятеля, сына богатых родителей, был маленький жеребенок гнедой масти. [111]

Братья катались на нем верхом. Во время паводков мальчики сооружали из стволов банановых деревьев плоты и, отталкиваясь шестом, отправлялись в «морские путешествия».

Однажды, проходя мимо ворот городской крепости, Кунг заглянул внутрь и увидел лаковый с золоченой резьбой и фарфоровыми инкрустациями дворец. Он уговаривал брата пойти посмотреть, «Что ты, — испуганно ответил тот, — там король живет. Простых людей туда не допускают». Мысль о том, кто такой король, чем он отличается от других, если к нему нет доступа, не давала Кунгу покоя. Он спрашивал брата: «А что, король тоже человек?»

Кхием не мог дать ответы на все вопросы брата. А мысль Кунга все вертелась вокруг этого странного короля, пока однажды он своими глазами его не увидел.

В тот день нарядные солдаты в желтых обмотках выстроились шеренгой в два ряда. Грохотали барабаны, гудели трубы, ветер трепал треугольные флаги. Глашатай объявил народу: «Его Величество император отправляется на прогулку в Туиван». Братья Кхием и Кунг с ребятишками с базара побежали вверх по улице посмотреть на «Его Величество». Выдрессированные лошади и слоны с парчовыми попонами, в расшитых нагрудниках чинно выходили из парадных ворот Нгомона — Запретного дворца. Следом за ними несли позолоченные балдахины, алые зонты и гамаки.

Кунг не сводил глаз с паланкина, прикрытого золотым зонтом, с инкрустацией из слоновой кости. Его несли на плечах несколько десятков человек. В паланкине неподвижно, точно изваяние, со строгим выражением лица сидел человек с желтой повязкой вокруг головы. Вокруг прошел шепот: «Его Величество Тхань Тхай». Но никто из прохожих не решился поднять на него глаза. На вопрос, мучивший Кунга, наконец-то был получен ответ. Оказалось, что король такой же человек, как и все. Вернувшись поздно вечером домой, он спросил мать:

— Почему короля несли на носилках? У него что, болят ноги? Вопрос сына рассмешил мать, но вместе с тем и встревожил ее:

— Нет, сынок, ничего у него не болит. Но уж так заведено, что короля должны носить в паланкине. [112]

— А почему бы папе не ходить в желтой повязке? Ведь это здорово!

— Только король может обмотать себе голову желтой повязкой, — объяснила мать.

Но все это показалось маленькому Кунгу странным.

— А почему его солдаты носят желтые повязки на ногах? Не боятся они короля? — не унимался Кунг.

Не всегда могла мать найти ответы на самые неожиданные вопросы сына.

Кунг очень любил мать. И когда она заболела и умерла, Кунг еле перенес удар.

В тот день в королевском дворце совершалась какая-то церемония. Согласно королевскому указу, находившимся поблизоста кроме всего прочего строго запрещалось плакать.

Услышав громкий плач Кунга, кто-то из соседей зажал ему рот рукой.

— Перестань кричать! Перестань же! Тут рядом дворец, а ты ревешь, как на базаре!

Но Кунг не мог сдержать рыданий. И, быть может, он был первым, кто нарушил строгий королевский приказ.

Тяжелая утрата ввергала в отчаяние отца Кунга. Он мог стать начальником уезда, но его не тянуло к высоким должностям, и, сославшись на семейные обстоятельства, Шак отказался от всех предложений, возвратился в родную деревню Кимлиен. С этого времени Кунг стал носить другое имя — Нгуен Тат Тхань. Ему уже исполнилось одиннадцать лет. Шел 1901 год. Через пару лет отец вернулся вновь в Хюэ.

Тхань учился в крупнейшей в Аннаме французско-вьетнамский школе.

В ней помимо четырех начальных и двух классов высшей ступени был курс повышения уровня знаний. В учебную программу входили математика, природоведение, история, география, рисование, но главным предметом все же был перевод с французского на вьетнамский язык и обратно. Китайский язык еще не был окончательно вытеснен из школьной программы, и Тхань делал успехи в учебе.

В первое время, по сравнению с школярами из Хюэ, Кхием и Тхань во французском языке были посредственными учениками, зато в китайском они были несравнимо выше других школьников. [113]

В те годы Хюэ стремительно менял свой облик. В городе строился большой мост, был пущен первый поезд, ходивший сначала в Дананг, а годом позже — в Донгха. Все больше появлялось французов и вместе с ними — роскоши. Народ находился в крайне бедственном положении, но расходы на содержание пышного императорского двора возрастали с каждым днем. Все явственней обнаруживалась коррупция чиновников, стремившихся не отстать в богатстве от нарождающейся буржуазии. Слово «новый вьетнамец» не родилось, но «нувориш» звучало почетно. К Тханю и Кхиему и многим другим оно не подходило.

В 1911 году, простившись со школой, Тхань уехал в Сайгон, где открылось профессионально-техническое училище с трехгодичным обучением. Оно готовило рабочих-судостроителей и механиков для завода Башон. В это училище и поступил Тхань. Юноша приехал в Сайгон с мечтой стать рабочим, «управляющим станком». С профессией все было ясно, но как завоевать свободу? Свободу Тхань решил искать за границей.

В полдень 2 июня 1911 года Тхань пришел на пристань Няронг, когда к ней причалило приплывшее из Турана (ныне Дананг) судно. Это был пароход «Ля Туш Тревиль» морской компании «Пятизвездная». Тхань поднялся на палубу и обратился с просьбой принять его на работу. При виде худощавого юноши капитан усомнился в его способности к тяжелому физическому труду, но вспомнив, что пустует место помощника повара, велел ему явиться на другой день.

Так Тхань попал на французский пароход, взяв себе новое имя: Ван Ба.

...Кухня обслуживала семьсот — восемьсот человек — членов экипажа и пассажиров. Поэтому паренек не имел ни минуты отдыха. То и дело слышалось:

— Ба, принеси воды!

— Ба, почисти котлы!

— Ба, подбрось угля!

Работа на кухне обычно заканчивалась в девять часов вечера. К этому времени Ба совершенно изматывался. Однако, когда одни укладывались спать, а другие принимались играть в карты, [114] Ба садился за книгу или что-нибудь писал. Он помогал неграмотным товарищам писать письма домой. Был всегда отзывчив и вежлив.

Однажды Ба чуть не утонул. В открытом море разыгрался шторм. Налетевшая волна подхватила легкое тело мальчика и смыла его с палубы. Он спасся чудом, в последнее мгновение ухватился за канат...

Среди пассажиров находились два молодых французских солдата, недавно демобилизованных и возвращавшихся домой. Они подружились с Ба.

— Знаешь, Май, — говорил Ба своему другу-вьетнамцу, — оказывается, среди французов тоже есть очень хорошие люди...

Когда прибыли в Марсель, всем выдали жалованье. Заработная плата каждого вьетнамского служащего составляла сто — двести франков. Ба, помощник повара, получил только десять франков. Но он и этому был рад. Путешествие дало ему много интересного.

В Марселе его поразил трамвай. Он впервые увидел эти «подвижные домики». Все привлекало его внимание, все казалось новым и удивительным. Ба часто говорил: «Я это вижу впервые в жизни...»

После работы он переодевался, шел в кафе на улицу, как он произносил, Каннебьер. Это было первое французское кафе, которое он посетил. Здесь Ба обратил внимание, что французы дома, на родине, ведут себя лучше и вежливее, чем в Индокитае.

Потом он прибыл в Гавр, где корабль стал на ремонт. Всех перевели на другое судно, которое должно было отправиться в Индокитай. Но Ба не захотел вернуться. Капитан отвел его к себе домой, и с тех пор я не имел о Ба никаких известий...

Могли ли тогда моряки подумать, что маленький смышленый и трудолюбивый Ба станет с годами главой правительства, основателем независимого государства в Юго-Восточной Азии, его армии, флота, спецслужб. В общем — Хо Ши Мином — «Озером Светлого пера»...

Но это произойдет еще более чем через тридцать лет... [115]

День девятый, 31 декабря 1967 года. Горячее сердце Нгок

Мне принесли цветы. Алые, белые, голубые. Они стояли в вазе у балкона. Легкий ветерок врывался в комнату, покачивал их роскошные шапки. Я выходил из гостиницы «Тхонтнят», шел по ханойским улицам. Я люблю этот город, город цветов, город блиндажей.

...В нескольких километрах от вьетнамской столицы, в тени гигантских деревьев да и нян, среди холмистых гряд, бамбуковых зарослей разбросало свои строения небольшое село. Здесь, на его окраинах, две могилы. Одна под деревом да — деревом долголетия, другая — под деревом нян, что означает «глаз дракона».

Эти могилы — трагический финал двух жизней: одной, ставшей примером для многих, жизни, отданной народу. И другой — жизни американского летчика, сеявшего смерть на вьетнамской земле. У этих могил от местных жителей я услышал следующую историю.

— ...Это случилось жарким летним утром 1967 года, — рассказывал мне пожилой крестьянин Кхоай. — Воздушная тревога. Звено американских самолетов «F-105» повисло в небе неподалеку от Ханоя. Один за другим самолеты пикировали на мирное селение, бомбили крестьянские хижины, рисовые поля, дамбы, дороги. Под разрывами содрогалась земля. Раненная, но непокоренная, объятая жадными языками пламени, земля отвечала ударами на удар. Зенитчики и ополченцы из отрядов самообороны не покидали боевых позиций. Вдруг в небе вспыхнул ярко-оранжевый бутон пламени, а мгновение спустя из него вывалился с черным шлейфом дыма американский самолет. Пилот успел катапультироваться.

Бойцы отряда самообороны, среди которых была 18-летняя Ла Тхи Нгок, «Жемчужинка», как ласково называли ее односельчане, отправились на поиски пилота. Американский летчик приземлился в зарослях кустарника зуой, отстегнул парашют, спешно пытался сжечь карты и другие военные документы. Нгок первой обнаружила врага. «Не дать, ни в коем случае не дать ему сжечь карты. Возможно, на них, как это часто бывает, [116] нанесены объекты последующих бомбардировок», — пронеслась мысль. Вовремя предупредить людей о готовящемся налете — значит спасти десятки, а возможно, сотни жизней.

— Руки вверх! — решительно скомандовала Нгок. В спину пилота уперлось дуло ее карабина. Но в этот момент девушка увидела, что пламя небольшого костра, разведенного летчиком, пожирало ценнейшие карты с нанесенными объектами бомбардировок. Забыв об опасности, не успев обезоружить врага, девушка бросилась к костру. Неосторожность была роковой. Летчик выхватил револьвер и выпустил в спину Нгок обойму. «Жемчужинки» не стало. Но, умирая, она успела выхватить из огня карту.

Несколько минут спустя бойцы-ополченцы взяли летчика в плен. Карты он уничтожить не успел. Погибая, Нгок спасла жизнь другим. Девушку похоронили на окраине деревни. Глухо прогремел прощальный залп у свежей могилы девушки-бойца. И теперь почти ежедневно люди приходят сюда, к маленькому холмику Нгок, чтобы заботливо положить букетик алых цветов. И я тоже возложил на холмике Нгок букетик алых цветов, столь же ярких, как сердце Нгок...

Но есть в этой деревушке близ Ханоя и другая могила.

Это произошло, кажется, в августе 1967 года. Жаркое солнце обжигало зеленые спины холмов. После налета на Ханой возвращалась на авианосцы седьмого флота четверка американских бомбардировщиков. Они летели высоко в чистом небе, видимо, наслаждаясь безнаказанностью своих пиратских действий. Но неожиданно попали в зону шквального огня вьетнамской противовоздушной обороны. Ракета поразила один самолет. Объятый пламенем, он врезался в землю недалеко от могилы Нгок. Тяжело раненный пилот Джеймс Фостер успел катапультироваться. Приземлившись в районе деревни, он по портативной рации начал передавать позывные американским самолетам с просьбой о помощи. Некоторое время спустя в этот район прилетела новая группа американских самолетов, видимо, получивших ею сигналы. Началась ожесточенная бомбардировка всего этого участка. [117]

Фостер лежал на земле один на один со смертью. Не раз он вот так же бомбил Демократический Вьетнам. Не раз от плоскостей его самолета отваливались смертоносные огненные змеи ракет, обрушивался бомбовый груз. Точно так же, как это происходило сейчас. Летчик всегда видит землю с воздуха. Теперь он следил за самолетами с земли. Раньше разрывы бомб были далеко от него, не угрожали его жизни. Черные клубы дыма, дыбящиеся смерчи взрывов, обломки строений, даже человеческие жизни — для него лишь пораженный объект. Словно на учебном полигоне.

Сейчас Фостер испытывает на себе удары своей авиации — авиации США. Летчик, сбитый в воздухе, находит конец на земле. Но перед смертью приходит страх. Страх неодолимый. Страх диктует, заставляет Фостера ползти. Минуты, часы... Искать убежища, искать людей, пусть даже тех, кого всего час назад он считал своими врагами. Сейчас он готов молить их о помощи. Жить любой ценой, по только жить!

Фостер выполз из зоны бомбардировки и в районе деревни сдался в плен. Вьетнамский врач Тху оказал ему медицинскую помощь. Обработал раны, перебинтовал. Но ранение оказалось смертельным. Когда на носилках ополченцы понесли Фостера в деревню, он попросил Тху позвать ему пастора для исповеди. Священника в деревне не оказалось. Исповедь американского умирающего летчика принял вьетнамский врач.

Как фантастическое видение перед глазами Фостера встал Нью-Йорк, детство, отец, мать... Бывает, что сознание просыпается в людях перед смертью. Умирая, Фостер из последних сил пожал руку вьетнамскому врачу, сказал: «Будь проклята эта война!»

Пираты над «Туркестаном»

...Провинция Куангнинь, район Камфа.

«2 июня 1967 года. 15 часов 32 минуты. Воздушная тревога. Экипажу укрыться в помещениях. 15 часов 40 минут. Четыре американских сверхзвуковых реактивных самолета с носовых курсов вышли по направлению к судну. Два из них, набрав высоту, прошли высоко над теплоходом. Тем временем два других [118] самолета зашли с острых курсовых углов и пикировали на «Туркестан». С самолета, находившегося справа, сброшена бомба в ста метрах от судна. После этого оба самолета открыли огонь по судну реактивными снарядами, целясь главным образом по средней надстройке».

Эти строки, оставленные вторым помощником капитана «Туркестана» Н. Мариненко, я читал в вахтенном журнале. Они занесены сюда спустя несколько минут после трагических событий, происшедших 2 июня 1967 года на рейде вьетнамского порта Камфа.

...Сейчас глубокая, тропически черная ночь. С притушенными огнями стоял у главного пирса порта советский теплоход «Туркестан». Спал экипаж. Трудный, невероятно трудный был день. День, вырвавший из жизни одного из советских людей. Во время налета был тяжело ранен в своей каюте электромеханик Николай Никитич Рыбачук. Через четыре часа, не приходя в сознание, он скончался.

Каюта Рыбачука. На морских настенных часах — 3 часа 15 минут. Часы еще не остановились, хотя остановилась жизнь того, кому они принадлежали. Разрывной 20-миллиметровый снаряд, видимо, отрикошетил от металлической обивки иллюминатора, разбил рундук и смертельно ранил моряка. На небольшом диванчике весь изрешеченный осколками черный морской бушлат...

Я шел по кораблю. Рулевая рубка. Многочисленные пробоины и осколки. Повреждены механизмы. Разбит верхний мостик. Пробоина в борту спасательной шлюпки. В ряде кают разбиты окна и двери, повреждены жилые помещения. Только жилые помещения. Самолеты с опознавательными знаками военно-морских сил США вели прицельный огонь.

— Это и не вызывает сомнений, — как бы подтверждая мои мысли, сказал капитан «Туркестана» В. В. Соколов. — Самолеты стреляли исключительно по жилым помещениям. Налет ни в коей мере нельзя считать случайным. Судно стояло под советским флагом на якоре на рейде порта Камфа. Рядом не было никаких других кораблей. Погода — хорошая, видимость на морской глаз — десятимильная.

— Наш теплоход, — продолжал капитан, — пришел в порт Камфа с мирными целями: для погрузки хонгайского угля и доставки [119] его в Японию. Иначе говоря, для оказания помощи Демократической Республике Вьетнам в осуществлении торгово-экономических связей этой страны.

В 1967 году теплоход «Туркестан» три раза заходил в порты Вьетнама. 2 июня был его очередной заход...

— Этот день, — продолжал капитан, — никогда не забудет экипаж судна. Мы лишились верного друга — Николая Рыбачука. Шесть других моряков ранены. Тяжело ранен в живот моторист Иван Земцов. Совсем недавно он пришел к нам на судно...

Земцов был доставлен в ханойскую больницу. Хирургическая операция, проведенная вьетнамскими врачами, спасла ему жизнь.

— Мы были свидетелями обстрела теплохода «Туркестан», — говорил мне директор порта Камфа Ле Ван. — Этот провокационный акт военщины США направлен против Советского Союза, оказывающего помощь нашей стране. От имени рабочих порта Камфа, шахтеров Хонгая, от имени всех жителей Вьетнама мы благодарим советских моряков за их героический труд. Мы будем помнить о Николае Рыбачуке...

5 июня моряки теплохода провели траурный митинг, почтили память Рыбачука. Судно с приспущенным флагом покидало порт Камфа, отправлялось в порт приписки — Владивосток. Все консульские формальности произвел третий секретарь посольства СССР, дипломат, разведчик Георгий Пещериков. По дороге в Ханой его машину «накрыл» ракетный удар. Георгий чудом остался жив. Храни нас Россия и Бог...

Несколько месяцев спустя советский теплоход «Туркестан» вновь пришел к берегам Демократической Республики Вьетнам, а уже в 70-х годах океанские просторы бороздил другой наш теплоход — «Николай Рыбачук».

Записи из дневника. Морские ворота

Если, обозначая по суше северные и южные точки Вьетнама, обычно говорят: Каобанг и Камау, то при определении морского побережья республики упоминают другие названия: Монгкай [120] и Хатиен. Между этими населенными пунктами на расстоянии более 3260 километров простираются берега Вьетнама. Они подарили стране сотни живописных бухт, укрытых скалами от океанских ветров. К ним устремляются тысячи рек, в устьях которых выросли удобные порты, оснащенные современными причалами, складами, верфями.

Хайфон и Камфа, Дананг и Камрань, Нячанг и порты города Хошимин в разные исторические периоды играли различную роль в жизни вьетнамской нации. Но, конечно, наибольший вклад в дело победы национально-освободительного движения во Вьетнаме внес Хайфон — крупнейший северовьетнамский порт, главные морские ворота республики. Отсюда в мае 1955 года уходили последние части французского экспедиционного корпуса. И отсюда в первые свои рейсы вышли теплоходы и корабли молодого вьетнамского флота. Здесь в 1964-м начиналась боевая слава вьетнамского военного флота.

Невероятно сложные задачи выполнял порт в военные годы. В опасные рейсы выходили корабли военно-морского и торгового флота Демократического Вьетнама. Они защищали побережье, снабжали самые отдаленные уголки страны товарами первой необходимости, боеприпасами, медикаментами.

В ханойском квартале Кимма, на территории постоянной выставки, открытой в честь 30-летия со дня образования ДРВ, был установлен на постаменте хайфонский торпедный катер. Он участвовал в отражении пиратских рейдов кораблей 7-го флота агрессоров, был одним из участников Тонкинского инцидента. Вместе со всем народом, защищавшим страну, моряки военного и торгового флота выдержали свыше 800 боев с авиацией противника, сбили 118 самолетов различных типов. (Всего над Хайфоном сбито более 370 американских самолетов.) Более тысячи мин, установленных агрессорами во время блокады северовьетнамского побережья, было обезврежено вьетнамскими моряками, открывавшими вновь океанские дороги к Хайфону и другим портам страны. И когда весной 1975 года завершилась освободительная операция «Хо Ши Мин», моряки дошли до островов Спратли в Южно-Китайском море, водрузили на них победные флаги Вьетнама. [121]

Сколько советских людей постоянно находилось в Хайфоне в первые годы войны? Временно до сотни. Постоянно только представители Морфлота СССР и, в частности, Николай Иванович Ковалев, капитан третьего ранга Георгий Попов и некоторые другие. Им было не до бомбоубежищ. Они работали на причалах порта и о риске не думали.

* * *

«В каждом человеке есть своя жемчужина. Каждый город — хранитель неисчислимых богатств. Найди их, и даже самое бедное селение расцветет для тебя», — так говорят люди на архипелаге Драконьего жемчуга, расположенном в глубине Тонкинского залива и относящемся к Большому Хайфону{3}. Отважные мореходы на парусных и моторных лодках добираются с архипелага до главных океанских ворот Вьетнама, привозят сюда рыбу, знаменитый креветочный соус том-ма, снасти, лечебные травы — все, что добывают и производят их кооперативы. И так было в военные годы, когда приходилось преодолевать 25-30 километров водного пути среди минных полей.

С одним из жителей архипелага Драконьего жемчуга я познакомился неподалеку от Хайфонского порта. Он выкатил из сампана (плоскодонная лодка под парусом) велосипед, затем достал несколько тяжелых корзин, укрытых широкими банановыми листьями, бережно укрепил на багажнике. Деловито набил табаком водяную бамбуковую трубку — кальян. Я чиркнул спичкой, дал ему прикурить. Он глубоко затянулся, выпустил клубы дыма и протянул мне кальян. У рыбаков, как и у других жителей вьетнамской земли, кальян — это своеобразная «трубка дружбы», взаимной симпатии.

Мы договорились с рыбаком встретиться вечером здесь же, у порта, после рабочего дня. Мой новый знакомый Лыонг оказался не только рыбаком, но и добытчиком лечебных морских [122] трав. Ему предстояло в тот день побывать у хайфонских фармацевтов, получить у них заказы для своего кооператива.

Лыонг «оседлал» старенький велосипед, и через несколько секунд его сгорбленная спина смешалась с потоком велосипедистов, уносившим его по бульвару Чан Хынг Дао{4}.

Я вышел на тенистую аллею у центрального городского театра, что неподалеку от порта. В декабре 1972 года здесь, в самом центре Хайфона, упала 250-килограммовая бомба. Сейчас воронка уже давно засыпана и на этом месте разбит сквер. К небу тянулись алые, фиолетовые цветы. Ватага большеглазых мальчишек в бело-голубых полосатых рубашках стремглав пронеслась в сторону небольшого отводного канала. Они перепрыгнули через борт джонки, быстро поставили парус.

Я шагал по восстанавливавшимся кварталам Хайфона. Не забуду этот город, одетый в суровую фронтовую форму. Война обрушилась на Хайфон в августе 1964 года со стороны Тонкинского залива. В три этапа агрессоры бомбили морскую цитадель Вьетнама. Сначала налеты на город были закодированы под названием «Гром», затем — «Огненное море» и, наконец, «ковровые» бомбардировки стратегической авиации в декабре 1972 года... Теперь это история.

В тяжелые годы дети из СССР слали в Хайфон свои подарки сверстникам из Вьетнама. Их привозил известный общественный деятель Григорий Локшин и писатель Тэд Гладков. Я встречал их на причале порта.

Но в памяти, наверное, никогда не сотрутся чудовищные последствия налетов. Ударам с воздуха здесь подвергалось буквально все — жилые кварталы, дороги, подходящие к городу, мосты, причалы порта. Минирован был узкий фарватер реки Кам, связывающей порт с Тонкинским заливом. В центре Хайфона от моста Нгудо городской почты, от Музея революции до бульвара Дьенбьенфу — на территорию, примерно равную квадратному километру, — были сброшены десятки контейнеров с шариковыми [123] бомбами... В порту был поврежден советский теплоход «Переяславль-Залесский», в июле 1968-го был объят пламенем «Александр Грин». И только мужество советских моряков и вьетнамских докеров позволило спасти порт и город. И если бы произошел взрыв, то последствия были бы чудовищными. Разрушения были бы равны по силе двум бомбам, сброшенным США на Хиросиму в августе 1945 года. Из журналистов на борту «Грина» находился корреспондент АПН Борис Шумеев.

В первые послевоенные годы административный и партийный комитеты Хайфона направляли основные усилия на восстановление дорог, промышленного потенциала и жилищного фонда города. Одним из первых восстановленных объектов в черте Хайфона был мост через отводной канал реки Кам, у самого въезда в город. Отсутствие моста крайне тормозило вывоз товаров из порта. Затем стали вырастать новые металлические конструкции, поднялись заводские трубы на территории Хайфонского цементного завода. А ведь более 300 налетов выдержал ХЦЗ во время войны! В квартале Мелинь, на улице Каудат восстановлены все здания, открылись новые магазины. По молодым аллеям несутся потоки велосипедистов. С раннего утра многолюдно на городских рынках Шат и Анзыонг. Трудно представить, что здесь были лишь одни руины. Я был свидетелем в феврале 1967 года, как разбили американцы квартал Мелинь.

...Вечерело. Я вновь вернулся на бульвар Чан Хынг Дао, где договорился о встрече с Лыонгом. Он не закончил еще всех своих дел. Мы зашли в небольшой книжный магазин, где Лыонг подобрал новенькие учебники для сына: скоро начнется новый учебный год. И его паренек вместе с 300-тысячной детворой Большого Хайфона переступит порог школы.

Мы простились с Лыонгом у причала. Он погрузил свой велосипед в сампан и дружески помахал рукой на прощание.

Среди скал Каобанга

Из Хонгая — Камфа я ехал по железной дороге в Каобанг. Через несколько дней дорогу разбомбили. В апреле 1967 года американцы разбили дорогу Ханой — Лангшон. Путь к Китаю по железной дороге был перерезан. Последним по этой дороге проехал посол Монголии и военный атташе МНР в ДРВ. [124]

На самом севере Вьетнама, в горных районах, на территории почти в 14 тысяч квадратных километров во Вьетбаке{5} раскинулись земли провинции Каоланг, созданной от слияния двух провинций — Каобанг и Лангшон. Там живут люди шести национальностей. Они населяют Северо-Восточный Вьетнам уже многие столетия. Когда-то вели кочевой образ жизни, затем оседали, строили на берегах рек, в долинах и высоко в горах свои селения. Среди апельсиновых садов поднимались их просторные дома, установленные на высоких деревянных сваях. Остроконечные красные черепичные крыши и причудливые бамбуковые водопроводы — типичные для селений нунгов, таи и зао.

Многообразны обычаи этого края. До сих пор жених, например, делая предложение невесте, должен прийти с лучшим певцом деревни. А невеста обязана надеть яркую юбку, к которой пристегиваются многочисленные веревочки. Они символизируют те препятствия, которые предстоит преодолеть жениху. Обычаи эти не менялись и в военное время.

Нунги — около 350 тысяч человек — самая многочисленная народность Каобанга. Они издавна живут по соседству с таи, и их семейные нити тесно переплетаются. На нунгов и таи наибольшее влияние оказывает культура жителей низинных районов — вьетов, или киней, составляющих примерно 87 процентов всего населения Вьетнама. Язык и письменность киней — вьетов стали главными в стране и широко используются всеми народностями Вьетнама. Но у таи, нунгов и мео существует своя письменность, созданная в 50-х годах в результате длительных изысканий вьетнамских ученых, использовавших опыт народов Советского Союза. На четырех национальных языках ведут вещание местные радиостанции. На национальных языках народностей Северного Вьетнама создают свои произведения известный поэт Бай Тан Доан, драматург Лыонг Вьет Куанг. Работы композитора До Мига из народности таи, национальный фольклор зао, мелодии нунгов под названием «сли», танец «сиен танг» популярны во всем Вьетнаме.

Каобанг считают одним из живописнейших районов республики. [125] Зимой в горах температура опускается ниже нулевой отметки, что не случается ни в одном другом уголке страны. Например, зимой 1946 года по соседству с Каобангом в районе самой высокой вершины Вьетнама — горы Фунсипан (3142 м) — выпал снег. Белый 10-сантиметровый покров лег и в районе горы Шапа — в зоне одного из крупнейших курортов Вьетнама. Но прошло всего лишь несколько недель, и склоны горы Шапа уже были залиты бурным цветением весны. Розово-красными лентами опоясали Шапа персиковые и мандариновые сады. Под тростниковыми мостами, подвешенными над глубокими ущельями, переливаясь в солнечных лучах, несут свои бурные воды горные ручьи и реки.

Каждому вьетнамцу Каобанг известен как горный край, где низвергается один из крупнейших в стране водопадов — Банзыок, где нежится среди отрогов скал величественное озеро Тхангхем. У прозрачных вод, разбивающихся сотнями брызг на камнях, ощущаешь терпкий запах тропического леса. Здесь воздух чист, словно горный хрусталь. И кажется, что при дуновении ветра он звенит и переливается, подобно хрусталю. История этого горного края тесно связана с героической летописью борьбы вьетнамского народа за свободу и независимость. В лесах, носящих имя легендарного героя Чан Хынг Дао, был создан Пропагандистский (Агитационный) отряд — первенец Вьетнамской Народной армии. В Донгкхе развертывалась победоносная битва молодых вьетнамских вооруженных сил с частями экспедиционного корпуса французских колонизаторов...

* * *

«Поутру я ухожу к ручью, вечером возвращаюсь в пещеру. Пищей мне служит кукурузная бамбука. За шатким камнем читаю и перевожу...»

Эти строки принадлежат Хо Ши Мину. Он написал их в горнам районе на северо-востоке Каобанга, в пещере Пакбо. На языке нунгов Пакбо означает «Источник воды». Отсюда берет начало одна из крупнейших рек горных районов Северного Вьетнама — Бангзианг. Именно здесь Хо Ши Мин скрывался от охранки. [126]

...Ранним утром, когда туман еще ласково укутывал вершины гор, я добрался до небольшой живописной долины, лежащей среди обрывистых скал. Здесь в Каобанге, в 1941 году находился Хо Ши Мин, известный тогда под именем Нгуен Ай Куок, или Нгуен-Патриот.

Поднимающееся солнце словно растопило туманную дымку, открывая перед взором горные кручи, зеленые террасы рисовых полей, приютившиеся у подножия скал бамбуковые дома на сваях. Утверждают, что именно так же выглядел район Пакбо почти 60 лет назад, когда пришел сюда Хо Ши Мин. Прозрачный стремительный горный ручей, то низвергаясь водопадами, то пенясь у острых серых камней, то вольно разливаясь по долине, словно наполнил жизнью этот уголок Каобанга.

По скользким камням нелегко перейти ручей. На его берегу из нескольких глыб сооружено подобие письменного стола и скамейки. Здесь работал Хо Ши Мин. От ручья тропа, проложенная несколько десятилетий назад, круто поднималась вверх. Колючки на деревьях грозили оставить глубокие раны, шаткие камни то и дело выскальзывали из-под ног, с шумом падали вниз.

Сколько раз когда-то преодолевал этот подъем Хо Ши Мин...

Восхождение продолжалось около четверти часа. Наконец открылся узкий лаз. Над головой застыли покрытые мхом сталагмиты. Внутри пещеры полумрак. Лишь длинный луч света, подобно природному фонарю, освещал дно грота. Здесь жил и работал Нгуен-Патриот. До сих пор в находящемся поблизости музее Пакбо хранятся личные вещи Хо Ши Мина — деревянный чемодан, с которым Нгуен-Патриот пришел в Пакбо, кастрюля, в которой варил он рис...

— В этой пещере, — вспоминал мой друг генерал-полковник Тю Ван Тан, — я провел вместе с президентом несколько месяцев. По вечерам мы часто собирались в Пакбо. Хо Ши Мин нам рассказывал о своих поездках в Советский Союз, как он не успел в тысяча девятьсот двадцать четвертом году встретиться с В.И. Лениным, о том, какой была тогда Москва. Он умел гак говорить, что перед глазами отчетливо вставали пейзажи России, грандиозные стройки. Многие из нас никогда не видели снега, но каждый отчетливо представлял ледяные арктические [127] дали. От Хо Ши Мина мы узнали о мужестве советских людей — покорителей Севера, о подвиге советских летчиков совершивших первый перелет через Северный полюс в Америку.

* * *

Хо Ши Мин впервые приехал в Советский Союз в середине 1923 года, работал в Иркутске. Но был и такой приезд... Корабль бросил якорь в порту Ленинграда. Вместе с двумя матросами Хо Ши Мин добрался до Невского проспекта.

— Сообщите, пожалуйста, вашу фамилию, — спросил его один из чекистов.

— Нгуен, — последовал ответ.

— Какова цель вашего визита?

— Встретиться с товарищем Лениным.

Так под именем Нгуена приехал в Советский Союз Хо Ши Мин. Многие годы он провел вдали от родных берегов.

В 20-е годы Хо Ши Мин участвовал в революционной борьбе рабочего класса Франции, встал на позиции III Интернационала. На съезде французских социалистов в Туре он голосовал за создание Французской коммунистической партии и присоединение ее к III Интернационалу. Спустя девять лет колониальные власти Франции заочно вынесли ему смертный приговор.

В Гонконге его арестовали английские колониальные власти. Два года находился он в гоминьдановской тюрьме в Китае. В середине 20-х годов Хо Ши Мин участвовал в работе многих международных совещаний, в том числе V Конгресса Коминтерна, был постоянным членом Восточного бюро Коминтерна.

Небольшая тайна. Был ли Хо Ши Мин влюблен? Да, был. В русскую. В Веру Яковлевну Васильеву, сотрудницу Коминтерна. Детей у них не было. Встречался ли со Сталиным? Да. Сталин оставил даже автограф на обложке журнала «Огонек», но журнал у Хо таинственно пропал.

Кого из иностранцев-нелегалов считал своим другом? Рихарда Зорге, с которым жил в соседнем гостиничном номере в Москве, в «Астории».

Тем временем на Индокитайском полуострове ширились массовые выступления рабочего класса и крестьянства, происходил [128] процесс становления классового самосознания вьетнамского пролетариата. В этих условиях под руководством Хо Ши Мина была созвана конференция коммунистических групп Вьетнама, объединившая разрозненные марксистские организации в единую партию. Так 3 февраля 1930 года родилась Коммунистическая партия Вьетнама, переименованная затем в Коммунистическую партию Индокитая (КПИК).

... 1943 — 1944 годы. Советский народ громил на всех фронтах гитлеровских фашистов. Во Вьетнаме ширилась борьба против японских милитаристов и французских колонизаторов. Из Каобанга Хо Ши Мин отдал распоряжение о формировании вооруженного Агитационного отряда освобождения Вьетнама. Этот отряд был создан здесь, в Каобанге, 22 декабря 1944 года. [129]

 

 

Глава IV.
Шаги по 17-й параллели

А земля-то ничья?

Над головой кудрявые облака. Внизу — спокойные зеленоватые воды реки Бенхай. Почти полвека назад эта река называлась так же, как и мост, — Хиенлыонг, что означает «Добрая, ласковая». В 1954 году, когда Женевскими соглашениями была установлена временная демаркационная линия между Севером и Югом Вьетнама по 17-й параллели, никто не мог вспомнить названия небольшой 70-километровой реки, находившейся именно в этом районе. Тогда и предложили дать реке название «Бенхай» — «Текущая в сторону моря». Теперь она всемирно известна.

Мне вспомнилось, как на старом семипролетном мосту длиной 178 метров была проведена демаркационная линия. На мосту было уложено 894 доски, при этом в части, принадлежавшей ДРВ, было на шесть досок больше, чем в южной, что вызывало крайнее неудовольствие Сайгона. Теперь этого моста с тем старым [130] значением раздела Вьетнама больше нет, как и нет на южном берегу сайгонских пограничных постов с солдатами в красных шортах. Не существует больше и самого антинародного режима. По обоим берегам реки раскинулись рисовые поля, отстроились деревни.

Старый мост колониальных времен был разрушен американскими бомбами и снарядами в конце 1967 года, и мы с военным корреспондентом газеты «Правда», моим институтским другом Алексеем Васильевым, видели его последними целым и почти невредимым. Во время войны восстанавливать его, пожалуй, не имело смысла. После заключения Парижского соглашения 1973 года мост был восстановлен силами вьетнамских патриотов. Белый, бетонный, он теперь навечно связал берега реки «Текущей в сторону моря».

В годы войны мне приходилось неоднократно бывать в демилитаризованной зоне, жить в блиндажах особого района Виньлинь, идти по партизанским тропам Южного Вьетнама. После победы и объединения страны в государственном плане преобразился этот край, но и сейчас многое напоминает о военном времени.

Третья война. Разговор на берегу Бенхая. Конец мифа о «летающей крепости»

В крестьянской одежде, конусообразной соломенной шляпе, которую подарили мне жители небольшой деревушки, с высоко засученными штанинами брюк я преодолевал последние сотни метров дороги № 1 в северной части демилитаризованной зоны. Оружия мы не носили. Но охранял нас здесь, в Виньлине, надежно взвод гэбистов и местные солдаты.

Шел 1967-й год. Война.

Впереди показалась голубая лента реки Бенхай. Она уже тринадцать лет разделяла Север и Юг Вьетнама, оставаясь своеобразной водной осью демилитаризованной зоны.

В небе над рекой делали разворот за разворотом «двойка» американских реактивных военных самолетов. Высматривали [131] цель для очередной бомбардировки. По обеим сторонам дороги, пересекавшей трехкилометровую северную часть демилитаризованной зоны, — прямоугольники рисовых полей кооператива «Хиенлыонг». Крестьяне заканчивали сбор первого урожая риса — «тием». Время от времени они поднимали головы, прикладывали ладонь козырьком к глазам, вглядывались в бездонную синь неба. Каждую минуту оно могло обрушить на них смертоносный груз.

Вот и Бенхай. Мост Хиенлыонг. Он соединял Северный и Южный Вьетнам. Соединял? Он также, как и вся страна, был разделен на две части. Рядом с ним непонятно каким образом уцелевший бетонный указатель: «До города Куангчи, в Южном Вьетнаме, 37 километров». В нескольких метрах от дороги — глубокие воронки.

— От 500-килограммовых бомб, — пояснял пограничник Кень. — Видимо, американский пилот целился в 35-метровую мачту. На ней развевалось красное полотнище с золотой звездой — флаг ДРВ.

Но мы чувствовали себя здесь, на «нейтральной полосе», почему-то в безопасности и даже фотографировались без касок.

Я стоял на мосту Хиенлыонг. На его перекрытиях — следы от осколков, бомб и снарядов. Подо мной несла свои воды суровая Бенхай. Несла их к Южно-Китайскому морю, несла как многие тысячелетия назад.

Стоявший рядом член административного комитета Виньлиня Чан Дык Хань рассказывал:

— По ту сторону реки — земли провинции Куангчи. Там обширный освобожденный район. Вот уже два с половиной года войска американского экспедиционного корпуса, морская пехота, безуспешно проводят там многочисленные карательные операции против патриотов. Самолеты ни днем ни ночью не прекращают бомбардировки. В мае 1967 года несколько батальонов морской пехоты США и марионеточных сайгонских войск вторглись в южную часть демилитаризованной зоны, нарушив тем самым ее международный статус.

Земли Виньлиня на северном берегу Бенхая подвергались перекрестному огню, самым ожесточенным авиационным бомбардировкам, обстрелам с артиллерийских позиций, расположенных [132] в 4-8 километрах к югу от Бенхая, с кораблей седьмого флота, с американских баз — Зокмиеу, Контхиен, Чунглыонг, Зиалинь.

Горные общины уезда бомбардировались с самолетов американской стратегической авиации «В-52». Здесь, над Виньлинем, была сбита первая «летающая крепость» США. Американцы утверждали, что это было невозможно. Вьетнамцы назвали номер «В-52», фамилии летчиков. Вашингтон не обмолвился и словом, но в газетах кое-кто в США не раз заявлял, что самолеты «В-52» не по зубам северовьетнамским частям ПВО. Однако 17 сентября 1967 года в 17 часов 03 минуты и в 17 часов 34 минуты две «летающие крепости» закончили свою воздушную «прогулку» на земле Виньлиня.

В блиндаже, неподалеку от моста Хиенлыонг, я встретил редактора местной газеты «Тхонгнят» Ле Ниема. Он приехал сюда собирать материалы для очерков о преступлениях американской военщины против мирных населенных пунктов, расположенных в северной части демилитаризованной зоны.

— У нас с тобой раньше все не хватало времени как следует поговорить, — улыбнулся Нием. — А сейчас обстрелы с моря, бомбардировки, видимо, не дадут возможности выбраться из блиндажа до вечера. Таким образом, времени для разговора более чем достаточно. (Глубина бункера была метров 20-25. «Слуховая» труба для поступления воздуха выходила на поверхность земли в центре ананасной плантации. Но здесь не до ананасов. Здесь американцы бросали свои «ананасовые желтые бомбы».)

И в этот момент, как бы в подтверждение его слов, ухнул разрыв.

— Я расскажу тебе о моем уезде, о Виньлине, — начал Нием. — И ты поймешь, почему в этом районе ДРВ, на северных берегах реки Бенхай, люди несмотря на нечеловеческие трудности продолжают работать, сражаться и побеждать. В Виньлине деревни шести общин находятся в горных районах, а семнадцати общин и главный город уезда — Хоса — расположились в прибрежных равнинных районах. От устья Бенхая, от океанского побережья до лаосской границы — 70 километров. От демилитаризованной зоны до соседней северовьетнамской провинции Куангбинь [133] — 40 километров. Как видишь, совсем небольшой участок земли, но зато сколько невзгод выпало на его долю.

До 1954 года Виньлинь относился к провинции Куангчи и был известен как самый бедный район Вьетнама. Наводнения, сухие лаосские ветры, тайфуны уничтожали урожаи, обрекали крестьян на нищету и голодную смерть. Население Виньлиня при колонизаторах довольствовалось лишь пиалой риса раз в три дня. Картофель и маниок были не каждый день на крестьянском столе. В горных районах, чтобы не умереть с голоду, люди питались корой деревьев.

Пришла Августовская революция 1945 года. И люди Виньлиня решительно встали на сторону борцов за свободу и независимость.

Нием закурил сигарету. В это время вновь где-то совсем рядом разорвалась бомба. Тревожно задрожал огонек «коптилки».

— Бьют «шариковыми», — спокойно пояснил Нием, сделал глубокую затяжку. — Какие только виды бомб не применялись здесь агрессорами! Они пытаются отнять у народа то, что досталось нам потом и кровью. Сначала американцы напали на остров Конко, затем превратили в руины город Хоса (в городе я не видел ни одного мало-мальски уцелевшего дома). Агрессоры обрушили тонны металла на уезд с воздуха, затем с моря, теперь продолжают обстреливать Виньлинь с артиллерийских баз в Южном Вьетнаме. 20 тысяч снарядов разорвались в деревнях Танли, Соми, Зиоан. Практически уничтожены все жилые дома в деревнях общины Винькуанг. Район Виньту подвергался бомбардировке в течение семидесяти дней без перерыва. Здесь на каждого жителя в среднем американцы сбросили по 60-70 бомб крупного калибра. Выжженные поля, разрушенные деревни, уничтоженные боевыми отравляющими веществами посевы, обгорелые стволы кокосовых пальм, плантации которых некогда тянулись здесь на многие километры...

— Враг пытался огнем отнять у людей Виньлиня то, что завоевано за годы народной власти, — продолжал Нием. — Но уже к маю 1967 года около 200 самолетов врага сбили защитники неба Виньлиня. Огнем береговых батарей потоплены и повреждены более 30 кораблей противника, обезврежены многочисленные шпионские диверсионные группы. [134]

Между всеми общинами уезда установлена надежная связь. От деревни к деревне тянутся на многие километры ходы сообщений. В Виньлине их вырыто более 1500 километров. Траншеи стали дорогами уезда, дорогами, которых до сих пор не знала, пожалуй, ни одна из войн в мире. Вся жизнь Виньлиня практически протекала под землей. Я видел в подземных убежищах помещения, оборудованные для небольших промышленных предприятий. Под землей расположены жилища людей. Здесь же, под землей, больницы, школы. Здесь рождались, росли и учились дети военного Виньлиня...

Непокоренный Винькуанг

Блиндаж. При свете керосиновой лампы глубоко под землей, примерно в трех километрах от реки Бенхай, в общине Винькуанг я делал первые наброски для репортажей о 17-й параллели. С чего начать? Буквально ни на минуту не смолкал гул американских самолетов. И даже ветер шумел как-то особенно, по-самолетному, в невероятно каким образом уцелевших здесь проводах электропередач.

Американская дальнобойная артиллерия, расположенная по ту сторону реки Бенхай, на холмах Зокмиеу, Контхиен и Зиалинь, продолжала вести обстрел. Морские орудия кораблей седьмого американского флота переносили огонь в глубь уезда Виньлинь.

Мутные фонтаны земли, столбы дыма врезались в безоблачное небо. Казалось, что стонала земля.

С апреля 1967 года община Винькуанг подвергалась наиболее ожесточенным налетам. Только за один месяц — с 28 апреля по 27 мая — агрессоры обрушили на деревни Винькуанга более 10 тысяч снарядов, сотни бомб крупного калибра, тысячи контейнеров с шариковыми бомбами{6}. Во время налетов пострадали главным образом женщины и дети. Но если раньше бывали некоторые перерывы в налетах и бомбардировках, [135] то начиная с 28 мая по 25 июня обстрелы Винькуанга не прекращались ни днем ни ночью. Агрессоры, видимо, поставили задачей уничтожить в этом районе все живое. Только с 20 по 25 июня на общину сброшено более 5 тысяч бомб. Уничтожено свыше 500 домов.

 

Записи из дневника:
«20 июня. Группы американских самолетов совершили 22 налета на общину.

21 июня. Бомбили 63 раза деревни Винькуанга. У агрессоров сложилась своя тактика уничтожения местных жителей: сначала сбрасываются тяжелые фугаски, а затем людей, выбравшихся из укрытий, если такое случалось, добивали шариковыми.

Медленно двигались стрелки часов. Наконец на горизонте зажглась яркая вечерняя звезда. Быстро спустилась тропическая ночь.

21.00. Подошли к реке. В условленном месте нас ожидала рыбацкая джонка. Над рекой повисли осветительные ракеты. Буквально в ста метрах над джонкой пронесся американский самолет. Через мгновение на берегу взметнулась длинная лента пламени. Оглушительный грохот разрывов.

— Снова бомбят. Медлить нельзя, отчаливай, — скомандовал капрал Кхоай.

Лодка заскользила против течения. Джонка мягко погружалась в фосфоресцировавшие волны реки. При каждом всплеске от гребной волны отрывались тысячи серебряных искр. А в это время в ночном небе, словно волчьи глаза в тайге, сверкали яркие пятна осветительных ракет.

Налегли на весла. Как медленно приближался берег!

Наконец лодка коснулась килем песчаного дна. Высадились. Несколько сот метров шли по отмели. Затем пересекли одну деревню, другую. И снова в небе осветительные ракеты. Укрылись в ближайшем убежище. А совсем рядом вновь гремели разрывы.

— Бомбят деревню, изверги, — послышался чей-то голос в темноте землянки. Капрал протиснулся ближе к выходу, выбрался из укрытия.

— Деревня пылает. Били фосфорными и шариковыми, — сообщил сверху солдат. [136]

Покинули убежище. Перед глазами — чудовищное зрелище. Бамбуковые землянки и хижины объяты пламенем. Крики, плач, стоны... К деревне уже бежали оказавшиеся поблизости солдаты из спасательного отряда.

— Теперь вряд ли поможешь тем, кто в деревне, — послышался чей-то голос.

От фосфора и напалма горит даже земля. Тем временем огонь свирепствовал в деревне. Непостижимо, сколько горя может обрушиться за несколько секунд. И, как бы понимая мои мысли, капрал заметил:

— Они нам дорого за все это заплатят. Возмездие придет!

* * *

С того дня прошло несколько недель. На артиллерийских позициях Виньлиня мне не довелось встретить капрала Кхоая. Но каждый боец мне чем-то напоминал его. Чем?

— Мы здесь на передовой линии огня действуем как единый механизм, как одно орудие, — говорил комиссар артиллерийской батареи 100-миллиметровых орудий Май Ван Зан. — И каждый выпущенный нами снаряд — это месть агрессорам за те преступления, которые они чинят на земле Вьетнама.

Мне вспомнилась вновь деревня на берегу реки Бенхай, селения общины Винькуанга и слова Кхоая: «Они нам дорого за это заплатят».

Батарея, на командном пункте которой я находился, выдержала не одну артиллерийскую дуэль с противником.

— Орудия батареи, — рассказывал мне представитель военного командования Виньлиня, заместитель комиссара вооруженных сил зоны Ву Ки Лан, — подвергли уничтожающему огню позиции американских артиллерийских батарей в Южном Вьетнаме. И это была не агрессия, а ответный удар.

— Наша часть, — вспоминал о тех днях комиссар батареи Зан, — участвует в боях с марта 1967 года. Из зоны формирования до Виньлиня мы прошли без потерь, пересекли реку Зань и многие другие тяжелые участки на дороге № 1, по направлению к реке Бенхай. Заняли позиции. Агрессоры тогда особенно усилили удары по Виньлиню. Только на одну из деревень уезда было [137] обрушено за несколько дней более тысячи снарядов. С начала марта по нюнь 1967 года артиллерия США из Южного Вьетнама выпустила по территории Виньлиня 60-65 тысяч снарядов. Здесь не найдешь ни одного участка земли, ни одной общины, деревни, сада, дороги и тропинки, которые бы не носили следов бомб и снарядов. «Когда же мы ответим агрессорам? — спрашивали бойцы. — Сколько еще можно терпеть?» «Ждите приказа» — таков был ответ командования. Удар должен быть внезапным и исключительно точным. Предстоит подавить американские артиллерийские позиции на холмах Зокмиеу и Контхиен. Но пока нужны были донесения разведки из Южного Вьетнама.

Замечу, что артиллеристы Виньлиня располагали всегда точными разведывательными данными об артиллерийских позициях США в Южном Вьетнаме. Например, было известно, что с Зокмиеу агрессоры вели огонь из четырех 175-миллиметровых орудий, десяти 155-миллиметровых и десяти 105-миллиметровых пушек.

Наконец, наступила ночь 18 марта. Бойцы получили боевой приказ занять новые позиции. Назначен час «икс» для нанесения удара по врагу. Каждый из бойцов работал за троих. Предстояло впервые обстрелять позиции в Южном Вьетнаме.

— Солдат можно было понять, — продолжал комиссар Зан. — В семье каждого были погибшие родные и близкие. Приближался долгожданный час. Час возмездия. 18 часов 25 минут 23 марта — это и был час «икс». В то время противник вел сильный орудийный огонь по Виньлиню. В 18 часов 25 минут заговорили орудия Демократической Республики Вьетнам. И очень метко.

— На тренировочных стрельбах, — вспоминал Зан, — бойцы делали по четыре выстрела в минуту. 23 марта они сделали по пять выстрелов. Батарея Фам Ван Сена выпустила, например, более сотни снарядов. Обстрел Зокмиеу и Контхиена продолжался до утра. Более тысячи солдат противника, большое количество боевой техники было уничтожено.

После этого боя мы изменили боевые позиции, а затем вернулись на одну из баз. Бойцы были счастливы. Несколько дней спустя из центра пришла шифровка: готовиться к новому удару. Работая на макетах, ежедневно бойцы проводили тренировочные занятия. За несколько часов до назначенного времени мы [138] выводили орудия на новые боевые позиции. В это время в воздухе показались американские самолеты: разведчик «Л-19» и несколько «А-4Н». По ним открыли огонь зенитные батареи. Взаимодействие огневых точек было заранее отработано. Американские самолеты вынуждены были уйти от Виньлиня.

27 апреля 1967 года, 17 часов. Наши батареи вновь накрыли огнем 175-миллиметровые орудия противника в Зокмиеу и Контхиене. Орудия противника были уничтожены. Сбит «Л-19».

Каков был дальнейший боевой путь батареи? По приказу командования мы занимали самые опасные рубежи. В мае 1967 года вели огонь вместе с береговой артиллерией по кораблям седьмого флота. В частности, 27 мая нанесли повреждения американскому эсминцу. В тот день, в 17 часов, крейсер и два эсминца появились у берегов Виньлиня. Мы сосредоточили огонь на одном из эсминцев. После нескольких залпов в результате точного попадания загорелась верхняя палуба. Черные клубы дыма окутали корабль. Противник не выдержал артиллерийской дуэли и ушел в море.

Южная цитадель ДРВ держала оборону.

Батарея на сопке

Рассвет. Восходящее солнце золотило, словно вырастающие из морского прибоя, «бока» безымянной сопки. На горизонте еще окутанные утренней дымкой серые пятна — очертания тяжелых кораблей седьмого американского флота. Каждые три — пять минут над сопкой с пронзительным визгом проносились снаряды корабельной артиллерии. Где-то вблизи содрогалась от разрывов земля.

Сопка, на которой я находился, вся изрыта траншеями. Здесь располагалась огневая позиция береговой батареи.

Только что проснулись солдаты. Глубок сон бойцов после фронтовой вахты. И ни вой снарядов, ни взрывы бомб уже не способны нарушить его. Но сразу же, при первом же сигнале боевой тревоги, артиллеристы на ногах, расчеты занимали позиции у своих орудий.

На наблюдательном пункте я застал молодого невысокого лейтенанта. «Ле КуангТханг, заместитель командира батареи», — представился он, а затем вновь прильнул к окулярам бинокля. [139]

— «Орел»! «Орел»! Я — «Чайка», я — «Чайка». На горизонте показались два вражеских эсминца, — прокричал в телефонную трубку Тханг.

— Огонь не открывать, ожидать приказа...

На боевых позициях напряженная тишина. Орудийные расчеты готовы к бою. Кажется, что с минуты на минуту сопка ощетинится залпами батарей. Но сопка молчала. На горизонте неподвижно застыли силуэты пяти американских кораблей.

— Почему не открывают огонь? — спросил у комиссара батареи Чыонг Динь Тхе.

— Если корабли подойдут ближе, мы откроем огонь. Так будет вернее. А пока, возможно, это лишь морская разведка. На кораблях ждут, что мы начнем стрелять. И тогда они уйдут в море, запеленговав позиции батареи.

В небе под сопкой кружила четверка «скайрейдеров».

Суровые, твердые и спокойные лица бойцов у орудий. Размеренные движения. Через полчаса отбой тревоги. Бойцы спустились по траншеям в укрытие. Чуть пригнувшись, они входили в блиндаж и, словно переступив порог родного дома, привычным движением снимали свои стальные каски, развешивали их на гвоздики, вбитые в деревянную обшивку стен фронтового блиндажа. Моей каске не оказалось места, и я держал ее на коленях.

Расселись за обеденным столом. Отодвинув в сторону солдатские котелки, дежурный расставил перед ними кружки с душистым зеленым чаем. «Тревога прервала завтрак бойцов, — улыбнулся Тхе. — Впрочем, у нас это не редкость. На войне — свое расписание».

— Два эсминца разворачиваются, берут курс на север, — слышался тем временем голос лейтенанта Тханга. — Три корабля продолжают обстрел побережья...

И так каждый день уже на протяжении долгих военных лет.

— Сегодня еще не самый тяжелый день. Три-пять кораблей на горизонте — это, пожалуй, немного для района 17-й параллели. Иногда случается, что по побережью зоны Виньлинь ведут огонь сразу 10 и более кораблей США, — рассказывал наводчик Нгуен Ван Ты. — Неподалеку от нас расположены и авианосцы [140] седьмого флота. Многие американские пилоты, прибывшие на авианосцы, делают свои первые напеты на ДРВ именно в зоне Виньлиня. Здесь большая «критическая» огневая масса, и полеты могут быть почти безопасными для пилотов США. Но мы научили их относиться к Виньлиню как к достойному противнику.

— Мы заняли боевые позиции на побережье Виньлиня еще в декабре 1964 года, — говорил только что освободившийся от несения боевой вахты лейтенант Тханг. — Многим бойцам было тогда по 18 лет.

— А ты помнишь наш первый бой? — спрашивал Тханга комиссар Тхе.

— Как же иначе? Вряд ли кто из нас на батарее его может забыть, — отозвался лейтенант. — Это было около часа ночи 1 февраля 1965 года. Тогда к берегам ДРВ в районе Виньлиня подошел военный сайгонский корабль. Батарея позволила ему приблизиться и почти в упор расстреляла торпедный катер.

— Это была наша первая победа, — заметил командир орудия Ле Си Кить. — С тех пор мы провели несколько десятков боев. Огнем батареи потоплены и повреждены четырнадцать кораблей противника, среди них минный тральщик, американский эскадренный миноносец...

С начала 1967 года американские корабли не уходили от берегов Виньлиня. День и ночь они обстреливали территорию уезда и демилитаризованную зону. Наибольшее количество кораблей США патрулировало близ берегов демилитаризованной зоны между двумя рукавами Бенхай — Кыатунгом (ДРВ) и Кыавьетом (Южный Вьетнам), расстояние между которыми примерно 7-8 километров. 25 марта батарея атаковала эсминец «Осборн». Снаряды поразили радарную установку корабля, мостик. В черных клубах дыма ушли морские пираты от берегов ДРВ.

Раннее утро 18 мая 1967 года. Вслед за мелкими вооруженными группами в демилитаризованную зону вторглись более 10 тысяч морских американских пехотинцев. Нападению предшествовали ожесточенные бомбардировки. Затем к Виньлиню подошли 18 американских кораблей. Началась артиллерийская дуэль. [141]

Бойцы ДРВ выстояли. Огнем батареи поражены два американских эсминца, два десантных катера. Затем батарея перенесла огонь на плацдармы высадки морских пехотинцев. Как стало известно, каратели понесли тяжелые потери.

24 мая 1967 года. К берегам Виньлиня в зоне действия батареи подошли тяжелые американские крейсеры. И батарея вновь приняла бой.

Сигнал боевой тревоги. Мгновенно опустели стены блиндажа, на которых только что ровными рядами висели солдатские каски. Артиллеристы по траншеям устремились к орудиям.

— Батарея! К бою! — прозвучала команда.

А через несколько секунд приказ:

— Огонь!

Оглушительно загрохотали залпы.

Поздний вечер. Ночь окутала сопку. Засыпали после боевого дня артиллеристы. Только с наблюдательного пункта доносилось:

— «Орел»! «Орел»! Я — «Чайка», я — «Чайка»! В районе действия батареи — американский эсминец. Перехожу на прием... — Дальше и я провалился в сон.

День в блиндаже

Утром после очередного налета я перечитывал свои записные книжки. Некоторые записи беспорядочны, сбивчивы, но почему-то одну из них мне не хотелось править, хотелось, чтобы она осталась такой, как была сделана на берегу реки Нятле, вблизи от 17-й параллели. Ведь это теперь почти тридцать три года назад. Возраст Христоса...

«Под утро я засыпал тяжело. По привычке ощупывал тело. Ноги в порядке, голова... Черт возьми, забыл снять каску. Рука... На царапины уже не обращаешь внимания. Не в них дело. Осматриваюсь. Блиндаж. Обычный блиндаж, каких здесь тысячи. Коричневые, почерневшие лица солдат. Многие спят. Спят, не сняв касок, походных сумок. Тревожен солдатский сон. И людям вокруг все равно, кто ты — свой или иностранец. Если здесь — значит, свой. Иначе бы не пришел сюда. И ты засыпаешь. К «набору запахов» давно привык. Недаром что голубых кровей. Из князей Ильинских, Грузинских. Улыбаюсь своим мыслям. [142]

Шесть часов утра. Сон беспокойный, хотя спишь крепко, словно дома, в Москве, на мягкой и родной подушке. От толчка просыпаюсь. Смотрю на часы: 5.45. Разве еще не кончилось это утро? Видимо, нет. Разбудили. Кто? Никого рядом. Ни души. Где ты? Рядом несколько муравьев и каска. Моя каска. Узнаю по надписи на ремешке. Солдаты ушли. Ушли, видимо, не желая тревожить моего сна. Или просто не обратили внимания. Спит, так пусть спит...

Закуриваю сигарету. Как-то уютнее. Вернее, кажется, даже теплее. Сигареты влажные. Не горят. Как быстро сыреет табак. Хорошо, что не отсырели спички. Что будет завтра? Впрочем, что будет еще сегодня?

А блиндаж пуст. Косые лучи неожиданно вползают в убежище. Зачем? Подземелье, блиндаж не для лучей. Тем более не для бомб. А лучи вползают. Косые, утренние. По крайней мере не шариковые бомбы, улыбаюсь сам себе. От фугасных и фосфорных бомб здесь не укроешься.

Как хочется спать. Кто же все-таки меня разбудил? Никого вокруг. Возможно, это была усталость. А может, кто-нибудь из солдат хлопнул по плечу. И ушел. Вставай, мол, сколько можно...

Но никого нет. Как хочется спать. Три муравья на руке. Придавливаю их каской, чтобы не искусали. Пытаюсь заснуть.

И снова в блиндаже люди. Автоматы. Старые винтовки, карабины. Запах пота. Тихий говор в углу блиндажа. Кто они, эти люди? Знаю — солдаты, и знаю, что раньше их не видел. Смотрят на меня с удивлением, несколько смущенно. Через секунду забывают обо мне. Если здесь — значит, свой. Наверное, так думает каждый. А ведь я действительно свой. Хоть и с большей, чем у них, несбритой щетиной на щеках.

Вдруг все загрохотало вокруг. Земля, кажется, бьет по голове. Глохнешь. Сжимаешь зубы. Рядом рвется бомба. Стоны. Суровые лица бойцов. Кому-то перевязывают голову, кому-то — руку...

И опять пуст блиндаж. Несколько муравьев на земле. Сколько их? А где-то рядом снова взрывы. Затем — тишина. Полная тишина. Только плеск реки. Пытаюсь заснуть опять. И вновь близкие разрывы... [143]

— Сынок, вставай, — ласковые руки рядом. Седые волосы, словно материнские. Мягкая улыбка, почему-то очень родная и знакомая. — Проснись. Пора в путь. Остались считанные минуты. Затем может быть поздно...

Встаю. Рядом моя каска. Мое имя на ремешке. И муравьи рядом. И женщина. В коричневой вьетнамской одежде.

— Торопись, сынок, — мягкая улыбка, седые волосы. И снова полон блиндаж. В разводах пота гимнастерки. Как все это мне знакомо.

— Торопись, сынок, — голос, словно материнский, ровный, придающий спокойствие, уверенность. Голос женщины с седыми волосами заглушает все.

После мне сказали, что эта женщина днем и ночью помогала солдатам. Ее звали здесь мамаша Суот. Другие называли ее героической матерью. Впрочем, она и есть герой Демократической Республики Вьетнам. Одна из матерей мужественного Вьетнама».

В 1969-м, когда ушла из жизни матушка Суот, ее хоронили по-военному все жители прибрежных селений, солдаты, охранявшие переправу у реки Нятле. А тот наш блиндаж? Его разбомбили через полчаса после нашего ухода. Везет? Думаю, да. Повезло...

Впрочем, мне также повезло в Ханое, где ракеты попали в два предназначавшихся для корпункта дома на улице Тон Тхат Тхией...

Фея дороги

Небольшая туча набежала и, словно испугавшись разрывов, унеслась к тонкому лезвию горизонта, где в дымке на западе Виньлиня возвышается гряда Чыонгшон. Там, на горных перевалах, грохотала гроза. А здесь мы задыхались от жары, поминутно смахивали с лица пот. Хоть бы одна капля дождя...

— Стоп! Дальше ехать нельзя, неразорвавшаяся бомба, — крикнула девушка в каске, из-под которой выбивалась толстая длинная коса. В тонких девичьих руках лопата, словно винтовка солдата, идущего в рукопашный бой.

В нескольких метрах от машины — воронка. На дне — серое тело 250-килограммовой бомбы. [144]

— Когда сбросили?

— Минут пятнадцать назад.

Вокруг воронки три девушки вбивали бамбуковые колья, натягивали веревку, чтобы случайно не проскочил человек, не въехала машина. Из-за едкой дорожной пыли лица саперов завязаны платками.

— Что будем делать, Ким Хюэ? Решай, командир, — несколько пар девичьих глаз обращаются в сторону той, что остановила нашу машину.

— Подождем немного, скоро придет Чан Тхи Ми. Лучше нее никто из нас не разрядит бомбу.

— Может быть, лучше сделать объезд?

— Ты права, Хоа. Время не ждет, — согласилась Хюэ. — Будем делать объезд. Машины не должны простаивать на дороге. Разбомбят...

К воронке подходили новые и новые люди. С лопатами, с кирками, с корзинами на коромыслах, в коричневой крестьянской одежде, в желтых противоосколочных шлемах из толстых соломенных жгутов.

И вот о высохшую, твердую, как асфальт, землю застучали лопаты. Кто-то подтаскивал щебень на неизвестно откуда появившейся коляске вьетнамского рикши. В воронку летели очередные порции камней. Чей-то голос запел. И через мгновение уже мощный молодой хор гремел над дорогой. Ему аккомпанировал стук лопат.

Я подошел к девушке-командиру. На лице Нгуен Тхи Ким Хюэ вспыхнул румянец.

— Давно здесь работаете?

— С тех пор, как идет война.

Разговор не клеился. Девушка смущена. Она привыкла работать. Работать в любое время года — в дождь и под жгучим солнцем, днем и ночью. А здесь — неизвестно откуда появился иностранный журналист с фотоаппаратом. И еще интервью. Хюэ сняла каску, поправила волосы. Тихо сказала:

— Прежде я работала в кооперативе «Фухой», провинции Куангбинь. Началась война, пошла добровольцем в ударные строительные дорожные бригады. Было нелегко? Конечно, нелегко. Бомбят, каждый день. Иногда по нескольку раз в день. Участок [145] работы бригады — 12 квадратных километров. На днях на наш участок только за сутки было сброшено около сотни различных бомб и ракет.

Непостижимо, и все-таки это правда, суровая правда Виньлиня: через каждые пять-шесть метров вокруг дороги зияли воронки, между ними поднимались холмики могил...

Перехватив мой взгляд, Ким Хюэ объяснила:

— Тут на днях бомбили «В-52». А вообще — передышек не бывает. Но, как видите, машины идут.

Что это — чудо? Возможно. Но сотворили это чудо маленькие хрупкие руки, вот такие же, как у девушки по имени Ким Хюэ. Неожиданно кто-то крикнул:

— Командир! Объезд готов. Скажи этому парню-иностранцу с фотоаппаратом, что он может ехать. А останется — зацелуем! — Все рассмеялись.

Через несколько минут клубы пыли, смерчем взвившиеся за «уазиком», скрыли от меня бойцов дорожной бригады. А как бы хотел остаться. Чтобы зацеловали. А вдруг? «Нас не засыпать шрайками».

— Какая встреча! — закуривая на ходу сигарету, говорил мне шофер Лан.

— А что особенного? — отозвался я. — За последнюю неделю мы уже не меньше пятнадцати раз встречали бойцов ударных бригад на дорогах Виньлиня.

— Но это же была сама Ким Хюэ! — удивляясь моему странному равнодушию, воскликнул Лан. — Это одна из самых известных героинь в республике!

— Что же ты не сказал мне раньше? — Я не скрывал досады.

Но возвращаться уже поздно. У меня сохранился ее снимок. «Желанного поцелуя» боевая подруга Ким Хюэ не дождалась. Погибла под бомбами...

На «малой земле»

Остров Конко. С прибрежных холмов Виньлиня он едва различим из бинокля. Двадцать восемь километров отделяют Конко от «большой земли». Десятки кораблей седьмого флота США ежедневно осаждали остров, стремясь отрезать его защитников от связи с Виньлинем. [146]

Но когда спускалась ночь, к «малой земле» прорывались сампаны, джонки, катера со смельчаками, доставлявшими на Конко боевое снаряжение, продовольствие, воинские подразделения. Еще несколько лет назад мало кто даже во Вьетнаме слышал о Конко. Его четыре квадратных километра скалистой земли суеверные рыбаки когда-то окрестили «островом Богини-покровительницы», «островом Рыбы-слона» или еще «островом Кита». Его гроты и естественные гавани спасали рыбаков от тайфунов и морских ветров. У его берегов всегда ожидал рыбака богатый улов. Но все же чаше остров называли «землей диких трав» — Конко. Это название так и закрепилось за островом. Еще недавно Конко был необитаем, и только монотонный стрекот цикад в течение тысячелетий нарушал его спокойную тишину.

Так было до 8 августа 1959 года.

— В этот день, — рассказывал мне в блиндаже с мощными тройными деревянными перекрытиями на потолке заместитель комиссара вооруженных сил острова Конко Чан Нгок Кы, — несколько воинских подразделений получили приказ занять позиции на острове, построить оборонительные рубежи, превратить Конко в выдвинутый в море форпост для защиты южных районов ДРВ. Так, на 17-й параллели родился в 28 километрах от побережья морской бастион Демократической Республики Вьетнам. Конко.

— Мы разбили на острове парки и сады, построили дома, завезли ананасы, чай, посадили апельсиновые деревья и кокосовые пальмы, — вспоминали о первых месяцах жизни на острове пограничники — защитники Конко.

— Но уже тогда, — говорил пулеметчик Тхык, — двадцать вражеских военных кораблей подошли к берегам острова. Мы не получили приказа открывать огонь. И остров ожидал приближения судов противника. Но враг не решился высадить десант.

Потом над нашими головами на бреющем полете стали появляться почти ежедневно американские самолеты; велись разведывательные аэрофотосъемки. С августа 1964 года начались бомбардировки Конко.

— 8 августа 1964 года, вдень 5-й годовщины нашего прибытия на остров, — продолжал комиссар Кы, — два американских [147] самолета пронеслись над островом. Наблюдатель Тхай Ван А, Герой ДРВ, первым заметил приближение воздушных пиратов и объявил боевую тревогу. Мы открыли из всех видов имевшегося у нас оружия огонь по американским самолетам. 7 и 8 февраля 1965 года, когда агрессоры усилили воздушные атаки против ДРВ, с «большой земли» к нам пришел приказ: «занять боевые позиции, любой ценой удерживать остров, наносить противнику наибольшие потери». С 14 марта 1965 года начались ожесточенные атаки самолетов военно-воздушных сил США на остров Конко. С этого дня родилась боевая слава острова, повелась летопись его мужественной обороны.

Слушая рассказы бойцов, мне почему-то подумалось о защитниках нашей Брестской крепости. Так же и здесь, на 17-й параллели, с беспримерным мужеством отстаивали рубежи ДРВ защитники острова Конко.

Наблюдательный пункт Тхай Ван А. Он был оборудован в виде небольшой соломенной хижины, взгромоздившейся на вершинах четырех деревьев. 14 марта 1965 года именно отсюда защитники острова были вовремя оповещены о приближении 28 американских самолетов и о том, что вблизи острова курсирует американский крейсер. Самолеты начали бомбардировку острова. Тхай Ван А был тяжело ранен в ногу, но не покинул наблюдательного пункта. Бойцы ласково называли Тхай Ван А «радаром острова». Более 600 боев провел он с самолетами и кораблями противника на своем наблюдательном пункте.

Боец Буй Тхань Фонг. Во время одного из боев он оглох. Его эвакуировали в госпиталь на «большую землю», затем признали негодным для несения воинской службы, демобилизовали. Фонга отправили в родное село под городом Тханьхоа, где он был назначен командиром отряда народного ополчения. Врачи вернули воину слух. И вот однажды он обратился к командованию «четвертой боевой зоны» с просьбой разрешить ему вернуться в ряды защитников Конко.

— Обещал бойцам вернуться на остров. А люди Конко умеют держать слово, — таковы были все его аргументы. Фонг добился разрешения командования «четвертой зоны» вернуться на остров. И он продолжал нести службу на Конко. [148]

...Глубокая ночь. По лунной дорожке быстро скользили несколько рыбачьих сампанов. Они пристали к берегу в одном из гротов... Боеприпасы, продовольствие, почта. Нелегкий путь проделали смельчаки — добровольцы Виньлиня, совершившие очередной ночной рейс к острову Конко.

Там, за рекой — Южный Вьетнам

Нет, на этот раз к мосту Хиенлыонг через Бенхай не пройти. Я лежал на дне глубокой траншеи. Там, за рекой — Южный Вьетнам Небо над головой. Эти звенья американских самолетов — оттуда. Разворачиваясь, они сбрасывали бомбы.

— Придется возвращаться к погранзаставе, — прокричал лейтенант Тет.

— А может быть, подождем? Отбомбят и улетят?

— Один улетит, прилетят другие...

Короткими перебежками возвратились к заставе. Джунгли здесь как бы выцвели. Они уже не зеленые, а желто-красные, под цвет земли. Обожженные деревья. Рваные губы воронок. Кое-где еще не погасло пламя.

Двое пограничников с черными от сажи лицами ломом и топором разгребали от обломков деревьев проезжую часть дороги. Третий боец метрах в десяти от них прибивал к обожженной пальме дощечку. На ней надпись: «Погранзастава».

— Трудно подсчитать, сколько раз за последний месяц бомбили американские самолеты этот район Виньлиня, — говорил лейтенант Тет, командир заставы.

Сразу же после подписания Женевских соглашений 1954 года пришли сюда, к границам северной части демилитаризованной зоны, пограничники ДРВ. Около 40 раз нарушали границу у моста диверсионные группы, подготовленные американскими «советниками», И ровно столько же раз они были перехвачены пограничниками.

— Была у нас здесь такая провокаций, — продолжал Тет. — Помнится, летом 1967 года под конвоем американских солдат и в сопровождении нескольких сайгонских и иностранных журналистов привели сюда группу людей. Вот, мол, северовьетнамские солдаты, воюющие на Юге, пытались уверить американцы журналистов. Оказалось, что все они были мирными крестьянами [149] из северных провинций Южного Вьетнама. В разное время были схвачены американскими карателями. Но такая провокация могла бы и пройти.

Удар колотушкой о снарядную гильзу прервал наш разговор. Тревога. В воздухе снова американские самолеты. Бойцы занимали боевые позиции. У зенитного пулемета застыли пограничники.

— Пошли бомбить северные районы Виньлиня и провинцию Куангбинь, — всматриваясь в небо, размышлял Тет. Он надвинул на глаза каску.

...Несколько дней спустя американские агрессоры разбили мост Хиенлыонг через реку Бенхай в самом центре демилитаризованной зоны.

Между войной и миром

1973 год. 27 января подписано в Париже соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме. Журналистская судьба меня вновь привела в район демилитаризованной зоны, все еще разделявшей Север и Юг Вьетнама. Мы составили журналистское «трио». Итальянец Массимо Локке из «Униты» (теперь он работает от итальянского телевидения в Нью-Йорке), спецкор японской газеты «Акахаты» и корреспондент «Известий».

...Сколько следов войны в районе Бенхай... Глубокие воронки среди сплошных заграждений из колючей проволоки. То здесь, то там пушки уткнулись дулом в землю, сайгонские танки с разбитыми гусеницами. На одной из фанерных табличек сохранилась надпись: «Линия Макнамары». И снова ряды колючей проволоки, которая накрепко переплелась с колючими травами императа. Сколько лет не касалась и еще не коснется этой земли заботливая крестьянская рука, сколько лет эта земля не знала плуга! Даже птицы перестали вить здесь гнезда...

В 1966 году американцы оборудовали здесь первые рубежи так называемой «линии Макнамары». Три главные опорные базы — Зокмиеу, Контхиен и Зиолинь — составляли ее костяк. Отсюда дальнобойные орудия вели постоянный обстрел южных районов ДРВ. В 1967 году артиллеристы ДРВ ответили обстрелом на обстрел: базы Контхиен и Зиолинь были накрыты точным огнем. С тех пор сайгонские солдаты стали называть Контхиен зоной огненных гроз, [150] базой смерти. 30 марта 1972 года первые рубежи «линии Макнамары» были полностью уничтожены бойцами Народных вооруженных сил освобождения.

Вторая линия обороны проходит через Донгха — Кыавьет. Ее прорвали через месяц — 27 апреля 1972 года. Над третьей и последней линией — в Кхесани, Литы, Лаванге и городе Куангчи — знамя освобождения взметнулось 1 мая 1972 года.

Сайгонский генерал Ву Ван Зиай — командир третьей пехотной дивизии, которая оборонка Куангчи, был приговорен к пяти годам каторжных работ и лишению воинского звания за то, что его части здесь потерпели поражение.

Сайгонские генералы всячески превозносили своих солдат и считали их «непобедимыми». Вот «непобедимые» отряды, чьи комбинезоны окрашены пятнами всех оттенков лесных цветов и листьев (попросту говоря — диверсанты). Вот «непобедимые» подразделения в мундирах с изображением океанских волн (морская пехота), а вот «непобедимые» батальоны «небесных храбрецов» в красных беретах (десантники). У всех «непобедимых» были свои названия и знаки: «черные тигры», «красные орлы», «бешеные буйволы». На шее висели различные амулеты — беличьи хвосты, змеиные зубы... Они были грозны, свирепы, самодовольны и хвастливы...

Именно здесь, в провинции Куангчи, патриоты разгромили непобедимых, смели с лица земли «линию обороны», которая, как рассчитывали агрессоры, должна была увековечить раскол Вьетнама. Этому району придавалось особое значение: он расположен на перекрестке двух важнейших стратегических дорог — номер I и номер 9. Куангчи рассматривалась как основной плацдарм в борьбе против национально-освободительного движения народов Индокитая.

За годы войны были разрушены все селения провинции. Передо мной в руинах — древняя цитадель Куангчи. На этот город — он занимает лишь 10 квадратных километров — было сброшено за несколько месяцев только 1972 года около 200 тысяч тонн бомб и снарядов. Тогда поднявшиеся воды реки Тхатьхан угрожали затопить город. Противник уничтожил лазерными бомбами все дамбы.

Я приехал в Куангчи в 1973 году, сразу же после подписания Парижского соглашения. В уездном городке Донгха трудно было [151] определить, где стояли дома, где пролегали улицы. Сайгонские войска продолжали совершать провокации против освобожденных районов. В районе устья Кыавьет дивизия сайгонской армии пыталась вторгнуться в освобожденные зоны, но была отброшена патриотами{7}.

В деревушке Нянбиеу уезда Чиеуфонг на берегу реки Куангчи был расположен пункт по передаче и приему пленных. На другом берегу — желтый полосатый сайгонский флаг. Командир приемного пункта Нянбиеу 28-летний лейтенант Народных вооруженных сил Фам Динь Оань показывал тогда мне записи, которые он делал после регистрации каждой группы передаваемых пленных. Вот некоторые из них:

«Изможденными выглядят пленные и узники тюрем, которых передавали сайгонцы. У некоторых отрезаны уши. Раненых лишали медикаментов. Но ни чудовищные пытки, ни истязания не могли сломить их воли, решимости вернуться в освобожденную зону. Многие, как только ступали на ваш берег, срывали сайгонскую одежду, бросали ее в реку. Один раненый попросил у нас лист бумаги и кровью написал: «Да здравствует свобода! Север и Юг Вьетнама будут едины».

— Перед тем как передать нас Временному революционному правительству, — рассказывали бывшие узники политической тюрьмы Фукуок бонза Тхитъ Вьен Тхао{8} и 27-летняя Ле Тхи До, — нас пропускали через конвейер допросов. Сначала уговаривали остаться в зоне Сайгона, затем били, а после опять уговаривали. Одну женщину с больным ребенком допрашивали в течение четырех суток. Женщина теряла сознание, а когда приходила в себя, отвечала: «Я вернусь с моим малышом в освобожденную зону». Она поклялась вернуться в ряды патриотов своему мужу, его друзьям, замученным в сайгонских застенках. И выполнила [152] эту клятву, заплатив самой дорогой для нее ценой: малыш умер на ее руках.

Тайфун. По минному полю, как по тонкому льду

Красная дорожная пыль неожиданно взвинтилась спиралью к небу. Сильный порыв ветра сорвал тростниковую шляпу с головы стоявшего рядом крестьянина. Шляпа вертелась, кружилась, гонимая ветром среди сухих, покрытых густым слоем пыли трав императа, пока не уткнулась в колючую проволоку.

Жалостливая гримаса передернула лицо крестьянина: испорчена шляпа.

А ветер продолжал усиливаться. Он раздувал наши зеленые полиэтиленовые плащ-палатки, превращая их в подобие парусов, которые неудержимо волокли нас по земле. Все ниже нависали над землей сизо-черные облака. Одно из них, словно натолкнувшись на вершину горного Чыонгшона на западной границе с Лаосом, гневно обрушило мощные струи дождя. А ветер все нарастал, ливень будто стремился воссоединить небо с землей.

— Надвигается бао — тайфун, — я еле слышал слова крестьянина. В свисте ветра и шуме дождя тонули все остальные звуки.

Я прежде не раз попадал в тайфун. Но такой переносил впервые. Скорость ветра достигала свыше 40 метров в секунду. Об этом я, конечно, узнал позже. А пока ветер валил с ног. Дождь, словно плетью, хлестал по лицу.

— Надо скорее добраться до ближайшей деревни, — кричал мне крестьянин.

Дорога свернула в сторону небольшого холма, на котором виднелось несколько бамбуковых строений — и в них спасение. С каждой минутой идти становилось все труднее. Ноги скользили по красной расползавшейся глине. Прибывала вода. Небольшие ручьи на глазах превращались в бурные потоки. Многочисленные воронки заливались водой, на глазах образовывалось сплошное желтое озеро, погружавшее в свою пучину кустарники, побеги молодого бамбука. И только ряд колючей проволоки на холме служил ориентиром среди сплошной водной пустыни. Не знаю, как прошли сквозь этот кошмар. Но и это не все. Оказалось, что поля были заминированы и мы [153] прошли через мины. Я горько сострил: «По минному полю прошли, как по тонкому льду. И ничего...» Итальянец Массимо Локке даже не улыбнулся.

Наконец добрались до селения... Временная постройка из бамбука, тростника и соломы стала нашим пристанищем. Пожилой крестьянин бережно подбрасывал хворост. Я знал, что в этих краях, чтобы собрать хворост, крестьянину приходилось пройти не один десяток километров до горных джунглей, где каждый шаг — это риск, смертельный риск напороться на мину. На сколько времени хватит тех трех вязанок, что аккуратно были сложены в углу хижины? И сколько дней еще продлится тайфун? Воздух становился все более влажным и холодным...

Пока я выжимал на пороге вымокшую до нитки одежду, мой спутник о чем-то шептался со стариком. Ветер и барабанный стук ливня по соломенной крыше заглушали его слова. В глиняном желобе у скрипучей двери бурлила вода, вскипая маленькими пузырями. Выжав одежду, я прошлепал босыми ногами в дом. В хижине было темно. Прыгающие блики огня освещали небольшой алтарь предков, на котором стояли в снарядной гильзе несколько буддийских благовонных палочек. Я оглядел хижину: стол, сколоченный из досок от кузова военного грузовика, фан — крестьянская кровать, покрытая старой выцветшей циновкой, и три табурета — все, что было в крестьянском доме.

Старик подставил к столу табурет, пригласил меня сесть. Затем раскурил кальян, протянул его мне. Сигареты настолько намокли в сумке, что превратились в сплошное месиво бумаги и табака. Я хотел было их выбросить, но крестьянин забрал пачку, заботливо отжал воду, разложил вымокшие сигареты на камне у огня.

— Подсушу, еще вам же и пригодится табак, — сказал он.

Крестьянин казался мне угрюмым и молчаливым. Его непомерно большие, навыкате, черные глаза словно кололи. Сухие, мозолистые, крючковатые пальцы с обломанными короткими ногтями чем-то напоминали лапы хищной птицы. И между тем Куэ — добрейший человек — так сказал мне спутник-крестьянин, когда знакомил со стариком.

Хозяин суетился у очага. Затем накинул на плечи плащ-палатку и вышел из дому. Через мгновение его сгорбленная фигура [154] скрылась в темноте. Он вернулся спустя несколько минут. Под плащ-палаткой принес старый закопченный котелок, с зернами риса.

— Чем богаты, тем и рады, — крестьянин поставил на огонь котелок, принялся варить рис.

Более шестидесяти лет прожил в этой небольшой деревушке старый Куэ. С детства ходил в джунгли за хворостом, знал каждую тропку в местной общине Чиеудо уезда Чиеуфонг. Родителей потерял рано. Умерли они, когда было Куэ всего 13 лет. Косила тогда жителей провинции Куангчи лихорадка и черная оспа. Как сам-то выжил, и не помнит. Только помогли ему добрые люди, выходили мальчугана.

В 30-е годы ушел Куэ из своей деревни: подался на заработки в Куангчи, а затем в Дананг. Но работу найти не смог. Тысячи таких же, как он, бедняков, обивали пороги городских предприятий. Сколько им пришлось испытать унижений в поисках средств к жизни! Голодные, обессиленные, они умирали на дорогах, под баньянами, каепутовыми деревьями, у бамбуковых изгородей. А кому доводилось выжить, те, полные отчаяния, лишенные всяких надежд, возвращались ни с чем в свои деревни. В уезде Чиеуфонг было всего 21 тысяча мау{9} пахотных земель. А крестьянских семей проживало здесь около 15 тысяч. Только не им принадлежали эти земли. И рис, который выращивали они на арендованных у помещиков-диатю наделах, почти полностью отдавали — хозяину. Большие пошлины приходилось платить крестьянам и за пользование водой горных ручьев.

Судьба не была милостивой к Куэ. Он тоже был вынужден вернуться в деревню, где у него оставалась старая соломенная лачуга. Но и здесь его ожидало новое горе. Налетевший с моря тайфун разрушил его селение. Разбушевавшиеся воды смыли посевы, уничтожили дамбы, рисовые поля. Голодная смерть ожидала людей.

Вместе с другими крестьянами пошел он к помещику просить зерна. Диатю в богатом, расшитом золотыми нитями халате вышел к голодным людям, выслушал их, а затем кинул на землю пригоршню зерна. Его холеное лицо расплылось в улыбке: [155]

— Вот все, что могу вам дать...

Так и ушли крестьяне с пустыми руками. А ночью вспыхнул огнем помещичий дом. С хрустом ломались в пламени прочные балки, обвалилась черепичная крыша, пылали пристройки, в которых хранился помещичий рис. Крестьяне смотрели, как пламя пожирало добро, но никто не принес и ведра воды Как ни молил помещик о помощи, ни один человек не сдвинулся с места. Диатю в прожженном халате сидел на земле и рыдал, закрыв лицо руками.

Наутро в Чиеудо приехал отряд полицейских. Дознался инспектор, что поджигателем был Куэ. Крестьянина жестоко избили, а затем, нацепив наручники, отправили в тюрьму Куангчи. Потянулись восемь лет заключения. В свою деревню вернулся Куэ только в начале 40-х годов. Там уже хозяйничали японцы. Солдаты, правда, не стояли в его деревне, но наведывались сюда каждую неделю. Крестьяне боялись выходить из своих домов, в подполах укрывали зерно, птицу. Но японцы находили и забирали все, что было в деревне. Если кто в отчаянии пытался сопротивляться — в того стреляли. После каждого приезда грабителей в каком-то из домов оплакивали убитых, а затем их предавали земле на деревенском кладбище за околицей.

— Однажды в общине Чиеудо появился человек. По говору его трудно было отличить от местных жителей. У него не было ни рюкзака, ни дорожной сумки. Все нехитрые пожитки помещались в потрепанной холщовой котомке, которую он носил через плечо. Но Куэ показалось, что он где-то встречал этого человека. И вспомнились ему первые дни, которые провел он в тюрьме Куангчи. Избитого, бросили его надзиратели на каменный пол тюремной камеры. Один из заключенных подошел к нему, обмыл раны, разорвал свою рубашку, перевязал. Несколько дней был Куэ между жизнью и смертью. И человек этот всегда был рядом. Затем пришли в камеру солдаты и увели человека. Больше не видел его Куэ, но решил сохранить на память о нем лоскутки той рубахи.

И теперь, всматриваясь в лицо незнакомца, с радостью узнал в нем Куэ того самого человека из тюрьмы Куангчи. Добрая встреча — как родник в жару. Крестьянин побежал в свою хижину, [156] достал из сундучка сохранившиеся лоскутки рубахи и принялся разыскивать человека. Он нашел его у деревенской харчевни, протянул лоскуток и спросил:

— Вы помните меня? В тюрьме Куангчи...

— Нет, — ответил незнакомец. — Вы обознались и, видимо, приняли меня за кого-то другого.

— Нет же, нет. Это были вы. Вы оказали мне помощь. Вспомните, пожалуйста... — умолял его Куэ. — Как я могу отплатить вам за доброту?..

Незнакомец улыбнулся, протянул руку Куэ.

— Что ж, тогда позвольте провести хотя бы одну ночь в вашем доме. Я так долго не спал.

Куэ предоставил гостю свою циновку и принялся готовить обед. Накануне удалось ему купить кальмара. Он быстро обжарил его, подлил в чашечку уксуса, поставил на стол. Пепел жженной соломы был приправой к еде.

Поблагодарив за «хлеб-соль», незнакомец доверил Куэ свою тайну:

— Я бежал из тюрьмы. Меня разыскивает полиция. И конечно, я тоже вспомнил вас. Но не хотел там, у харчевни, где много людей, подавать виду. На всякий случай. Возможно, все обойдется. Я высплюсь у вас, а завтра уйду в горы. Там, говорят, партизаны.

Куэ слышал о партизанах, но не знал, где они, кто эти люди. Человек быстро ел, видимо, давно не касались еды его тростниковые палочки. Крестьянин пододвинул ему и свою миску. «Пусть ест, ему нужнее, а я потерплю», — подумал Куэ. В окно уже светила яркая, как спелый плод манго, луна.

Наутро Куэ раздобыл у соседей немного рису, положил его в холщовую котомку, сказал человеку, как лучше пройти в горы.

— Может быть, я еще вернусь к вам. Примете меня? — спросил человек.

Куэ ответил ему крепким пожатием руки.

Они встретились снова в 1953 году, когда сражались патриоты Вьетнама против французских колонизаторов. На этот раз человек пришел в деревню во главе партизанского отряда, освобождавшего Куангчи. Теперь он не скрывал своего имени. Его звали Нгуен Куанг Винь — Нгуен-Победоносный. [157]

После 1954 года, когда Вьетнам оказался расколотым на две части, в деревню ворвались сайгонские солдаты. Куанг Винь долгое время скрывался в доме Куэ, а затем ушел в горы.

— Держись, друг. Мы еще вернемся, — говорил он. — Куангчи будет свободной.

...Тяжелое голодное время вновь нависло над Чиеудо. Неизвестно откуда опять в деревне появился помещик. На диатю была офицерская форма. Козырек фуражки прикрывал низкий лоб. Из-под густых бровей блестели глаза с крошечными зрачками. В руке он держал тонкую трость, которой указывал солдатам на крестьянские дома, и повторял:

— Вот этот тоже будет работать на моих полях, пока в десятикратном размере не отработает то, что потерял я здесь во время пожара...

С утра до позднего времени работал в поле Куэ. Но не всегда на его столе появлялась пиала с рисом. Спина ныла от побоев, натруженные руки болели. Соломенная крыша его хижины протекала. В дождь — что в доме, что на дворе. Сколько раз приходили мрачные мысли: Куэ не хотел больше жить. Не было сил. Но, когда становилось совсем невыносимо, он вспоминал Куанг Виня и его слова:

— Мы вернемся. Куангчи будет свободной.

В 1964 году в провинции началось восстание. И вновь в Чиеудо с партизанами пришел Куанг Винь. Он звал Куэ с собой в горы. Но крестьянин покачал поседевшей головой и сказал:

— Поздно мне к вам, Куанг Винь. Очень поздно. Старым и слабым я стал. Помощи от меня мало, а в походе могу не выдержать, обузой буду для вас. А здесь, кто знает, возможно и пригожусь.

Несколько месяцев спустя Чиеудо вновь захватили сайгонцы, согнали всех жителей на общинном дворе и объявили: срочно собирайте пожитки, вас переселяют в «стратегическую деревню» Куа.

Крестьянин привык к своей земле, пусть бедной, не способной порой прокормить его, но своей. В этой земле покоятся его предки, и это для него священно. Крестьяне стали роптать. Но их не слушали. Солдаты прикладами загнали людей в грузовики и насильно отвезли в Куа. Так Чиеудо стала «белой зоной», [158] дома сжигались, на рисовых полях устанавливались заграждения из колючей проволоки.

Только весной 1972 года люди вернулись на землю Чиеудо. Тогда над всем уездом Чиеуфонг провинции Куангчи взметнулось красно-голубое с золотой звездой знамя. Его принес в общину отряд Куанг Виня.

...Рис в котелке уже сварился. Он стоял на столе. Его аромат наполнял хижину. Куэ ловко раскладывал рис по алюминиевым мискам. «Каким обманчивым бывает первое впечатление о человеке», — подумал я. Большие черные глаза старика уже не казались мне колючими. Это были усталые глаза человека, который так много познал на своем веку.

Дождь лил с прежней силой. Из хижины было видно, как с гор прибывала вода. Она затопила кустарники и колючую проволоку. Одиноко торчали верхушки бамбуковых зарослей. Тайфун продолжал бушевать.

Парус Лыонга

Рыбацкий сампан под ветхим парусом на мачте то разрезал волны разбушевавшейся реки Тхатьхан, то взлетал на гребни, то будто нырял в бездну. Но, управляемый чьей-то умелой рукой, парус упрямо направлял лодку к устью Кыавьет, к Южно-Китайскому морю. Когда наш катер промчался мимо, я увидел на корме невысокого паренька в полосатой рубашке и соломенной шляпе. Тугие мышцы напряглись на руках: он крепко держал руль.

Все ниже нависали над рекой свинцовые тучи. Вот первые капли дождя дробно заколотили по брезентовой крыше катера. Разгулявшийся ветер прижимал тучи к реке, ливень обрушился на катер. Один из мотористов достал из сундучка зеленую американскую каску. Согнутая с боков, с бамбуковым клином, служившим чем-то вроде ручки, эта каска была превращена в черпак, которым моторист принялся откачивать воду. Но вода быстро прибывала, и мы решили пристать к берегу. Моторист выбросил веревку, перепрыгнул через борт, пройдя несколько метров по грудь в воде, закрепил катер у толстой сваи из кэй лим — железного дерева. [159]

Выбрались на берег и мы. У высокого баньяна, под крышей из широких и упругая пальмовых листьев нипа рыбаки смолили лодку. Они с удивлением оглядели нас, затем дружески поздоровались, заулыбались.

Рыбаки отложили инструменты, вытерли паклей руки, предложили нам сесть. Самый пожилой, с редкой седой бородой клинышком, достал водяную бамбуковую трубку, медленно набил ее самосадом, чиркнул зажигалкой-гильзой, прикурил. Затянулся.

— Лиеу, — представился он, протягивая сухую, мозолистую руку. — Будьте гостем деревни Суанкхань.

Табачный дымок вытягивался из-под пальмового навеса и сразу пропадал в дождевых струях. Над рекой по-прежнему неистовствовал ветер. И казалось, ему сопротивлялся один только далекий парус.

— Тайфун есть тайфун. Пока не отшумит, не отгуляет, откладывай в сторону работу, человек, выжидай, — проговорил рыбак. Здесь он родился и вырос. Здесь, на берегах Тхатьхан, покрылась сединой его голова. Уж он-то знает капризы и реки, и стихии. А ветер уже достигал девяти — десяти баллов.

— Как же тот паренек на сампане? — я указал ему в сторону серого, в цвет туч, паруса.

— Это наш Лыонг, — ответил Лиеу. — Его рис не остынет на алтаре.

Я не понял рыбака. Тот пояснил:

— Так говорят обычно на Юге Вьетнама, когда верят, что человек вернется живым и не придется в память о нем ставить на алтарь плошку с уже остывшим, как его кровь, рисом.

— Не смотрите, что Лыонгу всего шестнадцать, — продолжал между тем рыбак. — Другой и за сорок не переживет столько. Немало горя выпало на его долю. Помню, пришел он к нам в Суанкхань весной шестьдесят шестого. Жаркие стояли дни. Я вынес на берег Тхатьхан циновку, лег на песок. Так было прохладнее. К тому же признаюсь: я подсчитывал тогда, сколько военных судов сайгонцев заходит в устье Кыавьет, — возможно, пригодится партизанам. А тут рядом — малец. Голодный, оборванный. Вижу — не местный. «Откуда ты?» — спрашиваю. Он молчит. На следующий вечер я снова встретил его на берегу. Он [160] всматривался куца-то в даль, словно поджидал кого-то. Мне стало жаль его. Подошел, потрепал по плечу, предложил переночевать у меня в хижине. Паренек согласился... Я снял с тагана рис, положил в него кусок рыбы, бросил щепотку травы. Лыонг, так назвался малыш, молча расправился с едой, отложил палочки.

«Хочешь — живи у меня, — предложил я. — Вместе рыбачить будем. Я одинокий. Дети все умерли. И жену схоронил».

«Спасибо», — говорит. И опять замолчал. Признаюсь, обиделся я тогда: принял как сына родного, а он... Только месяц спустя Лыонг рассказал мне, что его мать — где-то в тюрьме под Сайгоном. Каждую ночь, когда мы укладывались на фане — старой тростниковой кровати, я знал, что он думал о ней, боясь, что никогда больше не увидит ее.

— А где его отец? — спросил я и тотчас пожалел, что задал этот вопрос.

— Отец? — Рыбак затянулся кальяном, помолчал. — Отец погиб на глазах Лыонга. Они по заданию Фронта пробирались в район Куангчи. Плыли ночью на лодке и напоролись на сайгонский патруль. «Прыгай в воду, — приказал отец. — Я прикрою». Пока плыл, Лыонг слышал, как с катера бил крупнокалиберный пулемет. Отец отвечал редкими короткими очередями — берег патроны: дать бы сыну уплыть подальше... Когда Лыонг добрался до берега, над рекой стояла тишина. Где-то в ночи стучал мотор удаляющегося сайгонского катера. Лыонг не помнил, как долго пролежал он на прибрежном песке и как добрел до Суанкханя. Когда встретил меня, побоялся — не выдам ли? Потом поверил...

Рыбак сказал деревенскому старосте, что это его племянник. Тот недоверчиво сощурил глаза, потребовал бумаги, но, получив корзину с крабами и креветками и 2 тысячи пиастров (все, что имел в запасе старый Лиеу), занес Лыонга в деревенскую книгу.

Так сын партизана стал на «законных основаниях» жителем рыбацкого селения Суанкхань из провинции Куангчи.

В марте 1966 года пришла беда: сайгонские власти выселили всех крестьян из деревни. Кто пытался бежать — в того стреляли. А затем объясняли: «Был партизаном». Согнали людей в концлагерь. Там находились и жители соседних селений. Как во [161] всех концлагерях Куангчи, вокруг — колючая проволока и восемь постов, на каждых трех заключенных приходился один сайгонский солдат. У единственных ворот — больше 20 танков и батальон солдат. С той стороны, где лагерь выходил к реке Тхатьхан,.тоже патрулировали сайгонцы — катеров десять сновали и днем и ночью.

Потянулись мрачные дни. Однажды не выдержал и пытался уйти из лагеря друг рыбака 60-летний Ланг. Его поймали и прямо у ворот расстреляли. Рыбак видел, как сжались кулаки маленького Лыонга.

— Мы отомстим за него, малыш, — сказал рыбак. — Пробьет и наш час. Помни, при шторме не ломаются лишь прочные мачты.

С того вечера Лыонг с большим риском для жизни часто стал исчезать из дому, подлезал под колючую проволоку и пробирался в джунгли к партизанам. Как-то привел девушку и сказал:

— Дядюшка, ты знаешь ее, это Чан Тхи Лань. Она из нашей деревни. Спрячь ее. Она партизанка.

— Мне и не приходило в голову, что двадцатитрехлетняя Лань, скромная, трудолюбивая, которую я помнил с дней ее младенчества в бамбуковой люльке, могла стать партизанкой.

«Ты проходи, — пригласил Лыонг. — Дядюшка Лиеу — человек верный, не выдаст». Лань вошла в хижину, положила на тростниковый топчан тяжелую рыбачью корзину, прикрытую листьями. «Что там?» — спросил я. «Мины, — последовал короткий ответ. — Завтра мы с Лыонгом во что бы то ни стало должны установить их у входа в концлагерь. А вечером партизаны нападут на танки. Сайгонцы будут пытаться укрыться в лагере в расчете на то, что партизаны не решатся стрелять в заключенных. Вот тут-то и пригодятся эти мины, — Лань ласково провела рукой по корзине. — И для дядюшки Лиеу есть задание: партизаны просили подготовить надежных людей и обеспечить вывод местных жителей в освобожденные районы, в горы Чыонгшон».

— И обо мне не забыли, — рыбак с гордостью потрепал седую редкую бороду.

На следующий вечер за колючей проволокой лагеря внезапно началась перестрелка, раздались взрывы гранат. Свечой вспыхнул сайгонский танк. Другие стали отходить к воротам концлагеря. И тут хлопнула мина, за ней — другая. Два танка [162] странно подпрыгнули на месте. Клубы черного едкого дыма повалили из люков. В это время партизаны атаковали и подожгли все восемь сторожевых вышек, перерезали колючую проволоку и ворвались в лагерь.

— Я никогда не думал, что заключенные в концлагере, люди, которых я давно знал, могут проявить столько выдержки и решительности, — вспоминал старый рыбак. — Как только началась стрельба, они быстро собрали свое нехитрое имущество. Бой продолжался не более часа. Теперь даже не помню, как это получилось, но люди — женщины, старики, дети — смотрели на меня как на командира и беспрекословно выполняли все, что я говорил. Вскоре все мы были уже далеко от лагеря. Рядом со мной шагал Лыонг...

Лиеу умолк. Вода сладко булькала в его бамбуковом кальяне. Ветер затихал. Тучи бросали редкие капли на прибрежный лесок.

— Я же вам говорил, что рис не остынет на алтаре Лыонга. Он теперь настоящий рыбак. Он по воде определяет тайфун ли идет, или это просто шквальный ветер...

Я взглянул на реку. Там на волнах по-прежнему качался сампан. Но его парус теперь не казался мне стареньким, ветхим. Он был сильным, как тот парень, что вел лодку навстречу ветрам.

— Как же сложилась судьба тех людей из концлагеря, что стало с девушкой Лань? — опросил я Лиеу.

— Вы можете их увидеть. Они теперь здесь, после освобождения Юга вернулись в Суанкхань.

...Мы шли по берегу реки мимо воронок, залитых дождевой водой. Из больших овальных листьев мальчуганы мастерили кораблики, пускали по воде и «обстреливали» их круглыми камешками. Когда камешек попадал в кораблик, они радостно хлопали в ладоши.

«Сколько времени еще дети будут играть в войну?» — подумал я.

Дорога №9

Девушка с длинной косой, выбивавшейся из-под клетчатого шарфа, какие носили обычно южновьетнамские партизаны, подняла флажок. Движение открыто, заработали моторы. Колонна грузовиков двинулась в путь. [163]

— Гравий на дороге засыпан на час раньше срока, — объяснил мне солдат. — Так, впрочем, бывает везде, где работает бригада Куит. (Так звали невысокую смуглую девушку с длинной косой.)

Скромная, молчаливая Куит в 1968 году пришла в партизанский отряд Камлока. Ей было тогда 15 лет. Родители погибли. Отец был расстрелян сайгонцами. Девочка поклялась отомстить врагам, бороться до тех пор, пока ее родина не будет свободной. Сейчас Куит возглавила строительную бригаду.

Девушка помахала нам рукой на прощание, затем приколола к косе нежный цветок лан — орхидею.

— Этот цветок для нее — символ, — объяснил солдат, глядя на удалявшуюся деревушку Камлок и фигурку девушки Куит у дороги. — На Тэт в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, когда Куит появилась на свет, отец принес в дом букетик орхидей — самых любимых цветов ее матери. Теперь она носит с собой эти цветы в память о самых близких...

За Камлоком начинается горная часть дороги, которая то карабкается на вершины гор, то резко спускается вниз, словно отдыхает у горных проток и мелких речушек. Каскады водопадов низвергаются у самого борта машины, обдавая прохожих мелкими прохладными брызгами. Природа щедро наделила тропической зеленью, прозрачными водами, ценными породами деревьев, богатым животным миром этот почти необитаемый уголок горного Чыонгшона. Но с щедростью природы беспощадно расправилась война. Там, где горные вершины покрывали густые леса, теперь цепь голых черных холмов — напалм выжег всю растительность. Обугленные стволы деревьев, образуя жуткую «аллею» среди вымершего леса, тянутся по обе стороны дороги номер 9. Здесь же американская авиация особенно интенсивно сбрасывала боевые отравляющие вещества.

Рассказывают, что в средние века северные захватчики, вторгавшиеся во Вьетнам, пытались уничтожать все селения и леса, находившиеся на расстоянии полета стрелы от места, где становились они лагерем. Примерно к подобному методу прибегали в борьбе с патриотами Южного Вьетнама американские и сайгонские генералы. Только расстояние, равное «полету стрелы», сменилось во вьетнамской войне оплошными «зонами выжженной [164] земли». Горный ветер свистел среди безлиственного леса, в котором, возможно, еще долго не будут вить гнезд птицы, не поднимутся на эти горные вершины олени, многочисленные стада которых издревле были неотделимы от чудесных пейзажей Чыонгшона.

Чем ближе к Кхесани, тем сильнее менялся облик гор. Черными, мрачными выглядели горные отроги, славно подставлявшие дождю свои морщинистые спины. «Мертвая аллея» протянулась на многие километры до перевала Айлао — природного водораздела бассейнов реки Меконг и бурной Хиеу. Неподалеку от перевала — разбитые сайгонские опорные пункты. Еще в 1972 году они входили в систему небезызвестной базы Кхесань, которая считалась основным стратегическим центром вблизи границы с Лаосом. Аэродром Кхесани позволял принимать транспортные самолеты, вертолеты, которые не покидали воздушное пространство над дорогой номер 9, над территорией Лаоса, находившейся под контролем Патриотического фронта. В Лаосе дорога номер 9 пересекается с другими стратегическими артериями Индокитайского полуострова — дорогами номер 13 и 23. Они ведут в Луангпрабанг, Вьентьян, Сараван, Паксе — в Лаосе; Стунгченг, Кратие — в Кампучии. Бывший командующий экспедиционным корпусом США в Южном Вьетнаме генерал Уэстморленд бросил фразу: «Тот, кто владеет этим районом, будет контролировать положение в центральной части Индокитая».

Здесь у Кхесани я повстречал кадрового разведчика Дьена. Этот человек многие годы воевал под Кхесанью. Сейчас он шел по еле заметной тропинке, которая извивалась среди воронок, спокойно переступал через куски железа и бетона, отбрасывая ногой исковерканные снарядные гильзы.

Тропинкавела к невысокому холму, на котором в прошлом располагался штаб сайгонского генерал-лейтенанта Хоанг Суан Лама. Его войска во время вторжения по дороге номер 9 на территорию Лаоса в феврале — марте 1971 года были разбиты патриотами. Дьен спрыгнул в траншею, которая извивалась по склонам, уводила от базы,

— Эти траншеи — протяженностью несколько километров, — рассказывал Дьен. — По ним мы весной тысяча девятьсот [165] шестьдесят восьмого года и летом тысяча девятьсот семьдесят первого года подбирались к Кхесани и атаковали позиции противника. — Там, за небольшим холмом, — Дьен указал на юго-восток, — развертывались на временных скрытых позициях наши ракетные дивизионы. Это они обстреливали аэродром Кхесани. Обычно мы вели огонь в течение нескольких минут. Но этого было достаточно, чтобы уничтожить прибывшие на базу вертолеты и транспортные самолеты «С-130» и «С-123».

В нескольких милях от демилитаризованной зоны. Кхесань — это смерть

...Это было в Бангкоке летом 1968 года. Газеты стран мира отводили первые полосы под сообщения из Кхесани. Тогда мне довелось встретиться с одним американским морским пехотинцем, который едва унес ноги с этого небольшого отрезка южновьетнамской земли, расположенного вблизи от демилитаризованной зоны.

Глубокий шрам на правой щеке. Изуродованная рука. Прохаживаясь, он тяжело припадал на пробитую пулей правую ногу. В тонких губах попыхивала сигарета. Светло-голубые глаза скользили по лицам людей, поднимавшихся на борт американского транспортного самолета. Его взгляд как бы говорил: «Счастливцы, вы улетаете из Индокитая. Когда же придет мое время?»

Самолет выруливал на взлетную площадку, разворачивался, плавно взмывал в воздух. Солдат стоял неподвижно, затем, болезненно поморщившись, потер раненую руку. Прошло несколько минут. Но он не уходил с аэродрома.

— Не обращайте на него внимания, — шептал словоохотливый аэродромный чиновник. — Парень, наверное, спятил, — и, как бы подтверждая сказанное, он недвусмысленно барабанил пальцем по лбу. — Говорят, он был под Кхесанью. Оттуда немногие возвратились живыми. Ему еще повезло.

Кхесань. Название этого местечка превратилось в Южном Вьетнаме в нарицательное слово. Когда американский солдат [166] говорил «Кхесань», он подразумевал «поражение», «смерть», «разгром». Что же произошло там? Почему американские военные придавали столь большое значение Кхесани?

21 января 1968 года. Специальной связью в Сайгон из района демилитаризованной зоны отправлено секретное донесение: части Народных вооруженных сил освобождения приступили к осаде Кхесани. Командующий базой полковник Дэвид Лоундс считал, что морские пехотинцы США смогут удержать позиции. Военной разведке США предстояло уточнить истинное положение.

Еще в 1962 году был отдан приказ об использовании Кхесани в качестве лагеря американских войск специального назначения «зеленых беретов» и морских пехотинцев. Она привлекла к себе внимание тем, что представляла собой базу для секретных операций против партизан Южного Вьетнама и Лаоса, находилась в непосредственной близости от ДРВ. По мере нарастания боев в районе демилитаризованной зоны над Кхесанью нависла угроза ударов патриотов. Опасаясь, что база может быть захвачена, бывший командующий американским экспедиционным корпусом генерал Уэстморленд и генерал Уолт, командовавший тогда морской пехотой во Вьетнаме, посетили этот район и совместно начертили на красном песке линии, точные контуры передовых позиций этой оперативной базы. С того времени отряды морских пехотинцев все время перебрасывались в Кхесань.

С конца января 1968 года патриоты начали круглосуточно обстреливать эту базу. Инициатива под Кхесанью полностью перешла в их руки. В среднем более ста ракет и мин обрушивалось ежедневно на эту базу.

Многие наблюдатели проводили параллель между Кхесанью и Дьенбьенфу. Конечно, существовали различия. Если база Дьенбьенфу раскинулась на территории семнадцати квадратных миль, то Кхесань умещалась на небольшом участке всего в две квадратные мили. Если французская крепость была полностью изолирована от других войск, то Кхесань рассчитывала на артиллерийскую поддержку с близлежащих американских баз «Кэррол» и «Рокпайл». Плюс авиационная и морская поддержка. [167]

С начала 1968 года бомбардировщики «В-52» и истребители-бомбардировщики тактической авиации сбросили пятьдесят тысяч тонн бомб и напалм на районы вокруг Кхесани. Морская пехота столь твердо была уверена в готовности авиации и артиллерии оказать ей помощь, что даже пренебрегла необходимостью строительства бетонных бункеров и систем траншей в Кхесани. «Рытье окопов не входит в традиции корпуса морской пехоты», — говорил генерал-лейтенант Роберт Кэшмен-младший. «Отдать Кхесань, — заявлял другой генерал, — значило бы отдать западную цитадель нашей линии обороны. В этом случае противник мог бы обойти нас с фланга, а это поставило бы под серьезную угрозу две или три провинции Южного Вьетнама».

Большую часть гарнизона Кхесани составляли морские пехотинцы из состава 26-го полка морской пехоты. Здесь находились также некоторые армейские подразделения американского экспедиционного корпуса, инженерные подразделения военно-морского флота и батальон южновьетнамских десантников.

Командующий базой полковник Дэвид Лоундс считал, что он располагает хорошими оборонительными позициями и прекрасными секторами обстрела. Он сообщал в Сайгон, что с каждым днем якобы положение Кхесани улучшается, саперные части начали строительство подземных бункеров, состояние которых непрерывно совершенствуется. Ходы сообщений выдвигаются вперед. Спустя несколько дней после этих сообщений патриоты легко захватили лагерь американских специальных войск, расположенный в четырех милях западнее Кхесани. Штурмовые окопы патриотов начали приближаться к позициям морских пехотинцев. Воздушная разведка США доносила:

«Партизаны находятся менее чем в одной мили от базы. Один офицер разведки сказал, что у него нет ни малейшего представления о будущих планах партизан. Мы знаем только, что противник подползает все ближе и ближе».

5 марта 1968 года регулярные части Народных вооруженных сил освобождения обрушили сто пятьдесят артиллерийских снарядов, мин и ракет на крепость морских пехотинцев. Наиболее уязвимыми объектами стали транспортные самолеты «С-130» и «С-123», которые приземлялись здесь каждый день. [168]

Когда самолеты снижались, скорострельные зенитные пушки и пулеметы вьетконговцев открывали огонь короткими очередями и все чаще достигали цели.

— В самолете нет безопасного места, — рассказывал как-то один американский военный. — Пули насквозь прошивают мягкий алюминиевый корпус. Самолеты находятся на земле всего лишь несколько минут, пока их разгружают. Экипаж самолета и ожидающие пассажиры не имеют ни малейшего прикрытия, и им остается лишь надеяться, что пули в них не попадут.

...Горы и долины вокруг базы Кхесань в отдаленном северовосточном углу Южного Вьетнама погружены в тишину и пустынны, но где-то среди них находились позиции патриотов. Траншеи, вырытые партизанами, извиваясь по склонам, приближались к американским позициям, окружали базу.

К середине марта 1968 года патриотам удалось подвести тоннель к позициям южновьетнамского батальона «рейнджеров». Сайгонцы протянули перед этими позициями три ряда колючей проволоки, увешанные противопехотными минами «клеймор», выпускающими при взрыве смертоносную дугу стальных дробинок.

Бойцы Армии освобождения поднимались по этому тоннелю каждую ночь. Проползая между второй и третьей линиями колючей проволоки, они поворачивали мины в сторону «рейнджеров». Если бы сайгонцы решили взорвать мины, они сами взлетели бы на воздух.

Двадцатилетний капрал американской морской пехоты Роджер Джонс каждое утро видел с наблюдательного пункта, как к позициям его подразделения приближаются партизанские окопы. Если патруль морской пехоты выходил за пределы периметра обороны, он больше не возвращался на базу... Вот они — десятки пропавших без вести.

Так продолжалось до начала июля 1968 года. Под ударами патриотов агрессоры были вынуждены эвакуировать Кхесань. Последний морской пехотинец покинул базу вечером 5 июля 1968 года. Американские солдаты, которым удалось выбраться из Кхесани, были переброшены в новый секретный район в отдаленном северо-западном уголке Южного Вьетнама. Покидая базу, американцы сровняли блиндажи с землей. [169]

Кхесань — одна из крупнейших американских баз в северной части Южного Вьетнама — превратилась для экспедиционного корпуса в крупнейшую ловушку. Кхесань стала местом поражения и ЦРУ, которое упорно сваливает вину за разгром на Пентагон. Второе Дьенбьенфу. С поправками на время и боевую мощь...

...Я стоял на гофрированном железе вертолетодрома Кхесани. Вокруг все усыпано гильзами, осколками мин и снарядов. Я знал, что Центральное разведывательное управление США, желая установить истинное положение в Кхесани и не доверяя сообщениям, которые приходили по каналам Пентагона, постоянно направляло в этот район своих агентов. Однако, как утверждали западные журналисты в Южном Вьетнаме, каждый второй из посылаемых ЦРУ разведчиков не возвращался назад. Как повстречать одного из них? Вот что рассказал мне о судьбе одного из таких тайных агентов английский журналист, работавший в Южном Виетнаме. Он услышал историю некоего Джорджа Маккейла от американского офицера, составляющего подробные отчеты для ЦРУ после расследования обстоятельств смерти агентов Центрального разведывательного управления. Карьера Джорджа Маккейла в Южном Вьетнаме была короткой...

..."Боинг» компании «Эр Вьетнам» шел на посадку. Все ближе разбросанные, словно оазисы, рощицы кокосовых пальм, среди которых бледно-голубыми извилистыми лентами вьются протоки Меконга. Наконец шасси самолета коснулось сайгонского аэродрома Таншоннят. «Боинг» медленно подруливал к месту стоянки. Пассажиры уже отстегнули ремни. Прошло десять-двадцать минут, но трапа все не было. Под жарким тропическим солнцем «боинг» превращался в раскаленную камеру.

— Душегубка, — возмущался тучный мужчина, вытирая со лба крупные капли пота.

— Придется еще подождать. Всего несколько минут, — пыталась успокоить пассажиров миловидная стюардесса-вьетнамка. — Потерпите. Выход из самолета временно запрещен. На взлетно-посадочной площадке — эскадрилья бомбардировщиков. Сначала взлетят они... Военное время...

Наконец подан трап. Измученные пассажиры во главе с толстяком, умудрившимся пробиться к выходу первым, пошатываясь, [170] вышли на бетонное полотно. В здании аэровокзала один из пассажиров «боинга» компании «Эр Вьетнам», высокий молодой человек в легком тропическом костюме, в ковбойской соломенной шляпе, пожелав толстяку успехов в Южном Вьетнаме, протиснулся к начальнику таможни. Они перебросились несколькими словами.

— Обратитесь в Бюро иммиграционной службы. Вторая комната после киоска с сувенирами, — посоветовал чиновник.

Расталкивая назойливых носильщиков и чертыхаясь, молодой человек добрался до указанной таможенником двери.

В небольшой комнате за массивным столом старинной китайской работы в мягком кресле сидел поседевший мужчина в форме полковника американских вооруженных сил.

— Разрешите? — спросил молодой человек.

— Вы уже вошли, — сухо ответил полковник и знаком руки указал на потертое кожаное кресло перед столом. — Чем могу служить?

Молодой человек снял шляпу, порылся во внутреннем кармане пиджака, протянул полковнику удостоверение.

— Джордж Маккейл? Очень рад. — Проверив документ, полковник протянул руку молодому человеку. — Теперь будете работать у меня. К сожалению, прибыли не совсем вовремя. — Полковник взглянул на часы. — Через несколько часов лечу на Окинаву. Вернусь через пару недель. Вы же отдохните в Сайгоне три-четыре дня, потом отправляйтесь в Дананг, затем Хюэ и Кхесань. Задание уже получили?

Маккейл кивнул головой в ответ.

— Изменений нет! Выполняйте.

Полковник достал из холодильника бутылку шотландского виски, лед, содовую. Привычным движением откупорил бутылку, наполнил стаканы.

— За ваш дебют в Азии, Маккейл. — Сделав несколько глотков, полковник продолжал: — Прикрытие вашей деятельности остается прежнее, как условились. Специалист по ирригационным работам. Носить оружие запрещаю. Это опасно, но наша работа всегда связана с риском. Местное население должно привыкнуть и поверить вам. Вживайтесь. Постарайтесь быстрее разобраться в обстановке на месте, чаще выходите на связь. Рацию [171] вам принесет наш человек завтра в 9.00. В номер сайгонской гостиницы «Бринк». От него также получите деньги. Моральное состояние армии, реальное политическое положение в Южном Вьетнаме, дислокация частей Вьетконга — вот какую информацию ждут от вас в Вашингтоне. В каждой корпусной зоне при штабе работают наши офицеры разведки. Я информирую их о вас. Если что потребуется, они вас разыщут. Человек, который придет к вам, назовет пароль: «Мы, кажется, встречались в баре «Ше Жан». Отзыв: «Нет. Вероятнее всего, в гостинице «Мажестик». Запомните?

— Да, сэр.

— Все, что он скажет, будет приказом центра. Да, перед отъездом не забудьте переодеться, в таком виде можно бродить по Бродвею в Нью-Йорке. Видимо, в джунглях вам больше будет к лицу простой крестьянский костюм. Все ясно?

— Вопросов много, шеф. Я ведь впервые в Индокитае, У меня сложилось общее впечатление еще в Штатах при чтении ряда донесений южновьетнамской агентуры. Но как сложится обстановка здесь?

— Вы разведчик, Маккейл. Ваша голова — в ваших руках. Выпьем за ее благополучие. — Опорожнив стакан виски, полковник поднялся. — Встретимся через несколько месяцев, а пока отправляйтесь в «Бринк». Желаю успеха.

За дверью неугомонно гудел аэропорт. Маккейл пересек зал, ступил на раскаленный асфальт. Несколько таксистов сразу же предложили свои услуги.

— Везите в «Бринк», — буркнул Маккейл.

— О'кэй, сэр! — ответил заученной фразой шофер старенькой «тойоты».

Через сорок минут «тойота» подкатила к отелю. Маккейл сунул таксисту смятую долларовую бумажку. Вьетнамец недовольно взглянул на пассажира:

— Это мало, сэр.

— Держи еще доллар и убирайся. Нахал! Чувствует, что поймал новичка... — проговорил Маккейл.

Прохладный холл «Бринка» подействовал на американца освежающе. Маккейл подошел к стойке консьержа, протянул паспорт. [172]

— Номер, пожалуйста, на три-четыре дня.

— «Джордж Маккейл», — прочитал имя посетителя консьерж. — Номер оплачен. Сто двенадцатый. Пожалуйста, ключи, сэр.

«Наверное, полковник. Доброе начало», — подумал молодой человек.

Велев поднять в номер багаж, Маккейл отправился в бар выпить виски.

Войдя в бар, он словно окунулся в прохладный полумрак. Две молоденькие вьетнамки, облокотившись на стойку, болтали с американским лейтенантом. Что-то знакомое показалось Маккейлу в этом офицере. «Неужели Билл? Здесь? В военной форме?» — Маккейл подошел к офицеру.

— Джордж? Старина! Какими судьбами?

Лейтенант, взяв под руку Маккейла, потянул его к стойке.

— Девочки, пару двойных виски! Рад тебя видеть, Джо. А ты рассказывай! Давно приехал? Что в Штагах?

— Да что говорить? — улыбнулся Маккейл. — Два года назад окончил учебу. Инженер. Займусь здесь ирригационными работами,

— Вот идиоты! Послали тебя рыть канавы! — рассмеялся лейтенант. — Наши бомбы это делают лучше любого бульдозера. Ну, оставим это. Как дома в Ричмонде? Кого встречал? Как Мэри?

— В Ричмонде и вообще Виргинии не был уже лет пять. С Мэри разошлись. В Вашингтоне старых школьных друзей не встречал. А чем занимаешься ты?

— Чем и все, старик. Стреляю. Все это мрачно. Давай лучше выпьем. Когай{10}, виски! Два двойных!Я воевал в Кхесани, Джордж. Ты знаешь, что это такое, мой милый?

— Слышал. Должен гам побывать.

— Но в Кхесани не нужны ирригационные работы. — Билл рассмеялся. — Лучше назовись там дворником. Тебе поручат отмывать кровь. [173]

— Мрачный юмор, старик.

— Поживешь там, и ты поскучнеешь. Я сейчас знаю, что стоит лишняя минута жизни. И считаю, что ее лучше разделить с миленькой когай. С ней забываешь, что рядом война, пули, джунгли, колючая проволока на улицах. Не так ли, Тхань? — Билл резко притянул к себе вьетнамку, потрепал ее по шеке.

Тхань ("Светлячок") улыбнулась.

— Но и с когай здесь держи ухо востро. Я выложил бы сто долларов, если бы узнал, о чем думает сейчас эта хорошенькая головка. — Билл прижал к себе Тхань. — Вот так же одна на днях в Кантхо переспала с полковником, украла из его сейфа секретные документы, пустила ему пулю в висок и скрылась. Оказалось, партизанка. Когай, а ты не Вьетконг?

Билл быстро пьянел.

— И если нас здесь убивают, то правильно делают. Если бы ты знал, что делаем мы. Мы убийцы, варвары, негодяи. Негодяй и я. Я убивал, Джордж. Сначала не хотел, — лейтенант громко расхохотался. — Ты слышал о Сонгми, Милай? О роте «Чарли»? Ах, нет?! Всего несколько дней назад я должен был убить трех женщин и ребенка. Ты не представляешь, что это такое. Я не хотел убивать. Но так делали все. Все! Ты понимаешь, все! Я смотрел на ребенка, он лежал и плакал. Мать я только что застрелил. Я поднял пистолет, чтобы убить и его. Но не смог этого сделать. Другой парень прострелил ему голову. Давай выпьем еще, Джордж... Он был маленький и беспомощный. Я не могу перестать думать о нем. Его лицо все время у меня перед глазами. Я не могу спать. Это невыносимо. Когай, еще пару виски...

— Прекрати пить, Билл. Ты ведь солдат.

— Я солдат? Я убийца, убийца!

— Мне противно видеть тебя, Билл.

— Тогда катись! Убирайся! Ты тоже будешь убивать. Как и другие. Не думай, что такой уж чистенький. Ты такая же сволочь, как и я. Здесь мы все одинаковы. Разница в том, что во мне что-то бурлит. Совесть? Ерунда! Совесть — всего лишь слово, придуманное людьми, чтобы замазать подлость. Совесть! Какой от нее толк? О совести поздно думать. Я знаю. Застрелиться, повеситься. Это все, что осталось. Но не могу. Когай, где же виски! [174]

— Перестань паясничать, что с тобой происходит?

— То, что со многими. А коли ты другой, то оставь меня! Маккейл вышел из бара. Консьерж услужливо спросил:

— Вы не забыли, сэр? Ваш номер — сто двенадцатый.

Маккейл молча кивнул в ответ.

Медленно поднялся в номер. Развязал галстук. И ничком упал на кровать.

«Что творится? Завтра же лечу в Дананг, — пронеслось в голове Маккейла. — Этот Билл просто сопляк. Распустил нюни. Моральное состояние армии? А в Вашингтоне столько об этом говорят. Идиоты...»

Маккейл забылся во сне.

Через сутки военный транспортный самолет уносил Маккейла вместе с другими пятьюдесятью пассажирами в Дананг.

В самолете седеющий сержант тоном бывалого солдата поучал:

— Если нас подобьют, то быстрей выбрасывайтесь из самолета. По опыту знаю — в воздухе горим сорок секунд. Задний люк будет оставлен открытым. Выпрыгивать можно и через боковые двери. Однако нет полной гарантии, что не попадете под винты самолета. Чтобы нервы не расшатались в полете, постарайтесь уснуть. У кого будет плохо с желудком, тот уберет сам... Вода в бачке...

Маккейл, не обращая внимания на сержанта, заговорил со своим соседом:

— Ты из Дананга?

— Нет, из Кхесани. Лейтенант Джордж Кэмпбелл, морской пехотинец. А ты?

— Во Вьетнаме впервые. Лечу до Дананга, затем дальше, в Кхесань. Там проведу недельку. А затем дальше, в районы демилитаризованной зоны, в горные деревни на границе с Лаосом.

— Смотри, как бы «чарли» не нанесли тебе там визит.

— Чарли?

— Так мы, морские пехотинцы, называем партизан Вьетконга. Осторожней там, парень...

За таким разговором прошел весь полет.

— Благополучно приземлились, — вновь пробасил сержант. — Обычно под Данангом не везет. Не успеешь сесть, как [175] «чарли» открывают огонь. Откуда бьют, обнаружить почти невозможно. Неделю назад разбили аэродром. Сожгли около десятка самолетов. Не забудьте надеть каски. И не снимайте, пока не уйдете с аэродрома. А то не ровен час...

— Порядком наскучил мне этот тип, — пробормотал Джордж, выбираясь из самолета.

— Обживешься, поймешь, что он прав. Будешь держаться за таких, как этот сержант. Иначе быстро сыграешь в ящик, — предостерег лейтенант.

— Ты тоже что-то становишься брюзгой, — огрызнулся Джордж. — Что только с вами не делают джунгли.

— Посмотрим, каким будешь ты через год, а то и через месяц. Ты, очевидно, еще не нюхал, что такое Вьетконг.

И вдруг... Это произошло в какую-то минуту. Но она была последней для Маккейла. Десятки ракет и мин обрушились на аэродром.

Несколько дней спустя в Сайгон из Дананга резиденту американской разведки пришло донесение:

«Джордж Маккейл убит при посадке самолета. Для района Кхесани пришлите новых людей. Положение в Кхесани становится все более тяжелым». [176]

 

 

Глава V.
Вьетнамский синдром. Война нервов. Солдаты из роты «Чарли»

Сонгми

«Вьетнамский синдром» — это надолго. Это — для тех, кто там был. Во Вьетнаме. Но есть и еще другой комплекс — комплекс выжившего, вышедшего из огненного ада. Из Кхесани, например.

Беседуя с ветеранами вьетнамской войны в США, я понимал, что каждый пытался найти ответ на вопрос: «Почему убит тот другой, а не он?! Каждого подсознательно мучила мысль, что его жизнь оплачена смертью других солдат. Чтобы оправдать свое собственное выживание, избежать или превзойти разъедающее чувство вины, нужно отомстить за эту смерть. В военное время таким контрдействием мог стать не только ответный удар, но и расправа над мирным населением. «Так было во время Второй мировой войны, и особенно так было во Вьетнаме, — говорил мне американский журналист [177] Редмонд, и я слушал его, пытаясь понять логику его мысли. А он продолжал: — Существуют даже ритуалы отмщения, это когда солдат получает возможность продемонстрировать свою силу и инициативу. Но поскольку на войне в джунглях подобных «ритуалов» не существовало, не было рукопашных и в большинстве случаев противника вообще не было видно, люди оставались наедине со своим горем, с чувством вины и утраты. Обратной стороной этого чувства становилась ярость.

Так, смерть Билла Вебера стала «поворотным этапом» в жизни роты «Чарли». Ты знаешь, что такое рота «С», рота «Чарли»? — спросил Редмонд и продолжал: — Вдруг мы поняли, что здесь могут убить каждого из нас, и решили отомстить за всех, пока мы не ушли».

Вы знаете историю лейтенанта Колли? В ней нет загадки.

Кадровый офицер, он больше не требовал соблюдения дисциплины, а, как и остальные, дал волю своим инстинктам. После нескольких засад, в которых люди получали ранения, его роту постигло несчастье: она попала на минное поле, где были выведены из строя двадцать процентов личного состава (четыре человека убиты, 28 — тяжело ранены). По другим сведениям, убиты были шесть человек, а ранены двенадцать. Но это детали для капеллана. Главное было в другом. Это событие обострило у оставшихся в живых комплекс вины. Один из них потом вспоминал так: «На твоих глазах умирали люди, а ты не был среди них». «Чувство вины заглушала тревожная мысль, что рота, как воинское подразделение, как единое целое, заменившее солдатам целый мир, перестала существовать», — говорил журналист.

— Только экстремальные идеи, кровная месть могли заставить солдат роты примириться с самими собой. Тотальная месть!.. Вы что-нибудь в этом понимаете?

Вот как описывает это состояние всеобщего психоза один из участников событий в общине Сонгми, в деревне Милай: «Мы стали говорить вслух о том, о чем каждый из нас думал про себя: о том, чтобы стереть эту страну с лица земли. Популярной стала так называемая индейская психология, смысл которой сводился к тому, что «хороший вьетнамец — мертвый вьетнамец». Расплывчатое [178] определение понятия «враг» стало распространяться на любого человека, который не имел отношения к американской армии и ходил во вьетнамской одежде.

По утверждению одного из ветеранов Милай, были серьезные основания считать, что мины были установлены не вьетнамцами, а корейскими союзниками, лагерь которых находился в этом месте незадолго до кровавых событий. В таком случае ответственность за смерти американских солдат ложилась на Верховное командование вооруженных сил США, которое наверняка было уведомлено о размещении южнокорейских сил. Тем не менее люди отвергали эту мысль и предпочитали винить во всем Вьетконг, еще шире — всех вьетнамцев. Это помогало найти оправдание «идее мести».

Последней каплей, переполнившей терпение роты «Чарли», стала смерть сержанта Кокси, которого разорвало на куски осколком артиллерийского снаряда. Эти скрытые хитроумные устройства, приводимые в действие прямым контактом, часовым механизмом или при помощи дистанционного управления, осуществляемого сидящим в засаде человеком, усугубили ощущение беспомощного ужаса, которое испытывали американские солдаты. В самом названии «ловушка для болвана», которое придумали для этих устройств солдаты из роты «Чарли», отражен способ их действия, превращающий человека в беспомощную жертву. В роте Кокса, ценил и как одного из наиболее опытных бойцов. Его смерть обострила у всех чувство страха, привела в бесконтрольную, несдерживаемую ярость.

На следующий день в память о Коксе и других погибших бойцах в роте отслужили панихиду. Сначала говорил капеллан, а затем целую речь произнес командир роты капитан Медина. Существовало множество вариантов той речи Медины, но, по общему мнению, она довела почти до слез солдат подразделения и словно заставила их поверить в «миссию выживших» и «миссию мести». Звучала эта речь приблизительно так: «В этом аду мы потеряли наших парней. Теперь мы должны за них отомстить, и хороши любые средства». Или, по воспоминаниям другого участника резни в Милае, Медина сказал: «У нас есть шанс отомстить врагу... Запомните, в этой стране нет невинного гражданского населения». [179]

Из этого слушатели могли заключить, что они «должны стереть эту страну с лица земли». Другие ветераны Милай вспоминали фразы: «убивайте всех живых», «уничтожайте все живое». Эти слова звучали и как призыв, и как приказ. Впрочем, скорее как приказ, отвечавший настроениям солдат-исполнителей.

После этой речи сложилось впечатление, что «Медина хотел уничтожить как можно больше вьетнамцев. Он считал, что «это каждому дает право и возможность показать, на что способен лично он». Независимо от того, что Медина сказал на самом деле, его речь была быстро окружена ореолом славы. Говорили о погибших, а на остальных словно накладывали особую «миссию выживших». Эта речь стала как бы живой связью между гибелью бойцов роты, которая потрясла оставшихся в живых и всех, кто должен был за них отомстить собственными решительными действиями.

Допускается, что Медина не отдавал прямого приказа убивать женщин и детей. Его призыв сочетал в себе абстрактные приказы с порывом служаки, с игрой на эмоциональном настроении солдат роты. В той экстремальной обстановке это неизбежно провоцировало массовые убийства.

Но это не оправдывало убийц. Какие бы психологические объяснения теперь не пытались найти, преступление осталось преступлением, актом чудовищным, варварским.

Другой участник побоища в Милай вспоминал, что когда Медина говорил о том, что они сожгут дома вьетнамцев, уничтожат скот и запасы продовольствия, отравят воду в колодцах, капрал со смаком прошептал ему на ухо: «Вот увидишь, это будет настоящая резня. Редкое зрелище».

Расследования событий в Милай показали, что за день до произнесения этой речи Медину инструктировал командир части полковник Хендерсон. Он, недавно принявший командование бригадой, якобы говорил, что намерен «навсегда избавиться от дислоцировавшегося поблизости подразделения вьетконгонских войск», и призывал роты «вести более решительную» борьбу против них. На инструктаже выступал командующий оперативной группой полковник Баркер. Он якобы призывал «сжигать жилища вьетнамцев, затопить все тоннели, траншеи, землянки, уничтожать скот и птицу». [180]

Состояние «накачки» после психологической установки начальства влияло на все последующее поведение подчиненного человека. Можно сказать, что любое поведение вообще — это часто ответная реакция на чье-то брошенное слово. И поведение менялось под воздействием опыта прошлого и событий настоящего.

В восемь часов утра, после артподготовки, готовые к бою американские солдаты высадились с вертолетов в общине Сонгми, в деревне Милан. Сначала убийства носили случайный характер, а потом они приняли размах массовой резни. Вьетнамцев словно, сгонял и в «стада» и расстреливали. Перед расстрелом мужчин (особенно молодых) жестоко избивали. Женщин публично насиловали; дома поджигали, скот убивали. Убийства стали прямым следствием предварительного психологического настроя; лейтенант Уильям Колли требовал не оставлять свидетелей. Солдаты зарывали жертвы в прибрежные пески...

Почти все убийства были совершены к одиннадцати часам, когда рота устроила перерыв на «обед». Было убито уже четыреста или пятьсот жителей деревни. Позднее стало известно, что в то утро в соседней деревне общины Сонгми, где орудовала другая рога из оперативной группы американской армии, было убито еще около ста вьетнамских жителей.

Во время разгула убийств американцы вели себя так, будто шел бой. Сами участники побоища в Милай обратили внимание на то, что во время стрельбы они припадали на колено, приседали, «как будто попали под ответный огонь». Они так объясняли свое состояние:» Если ты действительно думаешь, что стреляешь в группу беззащитных людей, то зачем пригибаться к земле, зачем ползать? Для чего все эти ужимки и уловки? Значит, ты думаешь, что на самом деле с кем-то воюешь. Тебе кажется, что ты можешь быть тоже убит... что они представляют для тебя реальную опасность...» А что было здесь в Сонгми? Представления людей о жизни и смерти перевернулись. «Что-то в самом восприятии изменилось... Как было воспринимать мирных вьетнамцев? Мирные люди стали не безоружными, они так похожи на врагов, на военных или на тот образ врагов, который сложился в больном воображении». А еще был приказ. Кошмар смерти. Некоторые психологи пытались объяснить, что [181] у американских солдат, совершивших злодеяния в Милай (и других мирных деревнях), были видения, миражи. Им якобы казалось, что перед ними вставали солдаты, а не старики, женщины и дети... Они, мол, «обнаружили врага», выкурили из убежищ, заставили «выйти из засады и сражаться». И значит: расстреливали солдат, а не мирных жителей.

Более того, в роте «С» были в основном новобранцы — не обстрелянные, не знавшие даже мелких перестрелок, и опасные встречи с минами и «ловушками для болванов» стали для них кошмаром, адом, катастрофой. И они стали спускать курок, не думая, кто стоит перед ними. Залп! Они хотели принять и приняли боевое крещение в Милай, а когда поняли, с кем имели дело, не подавали вида. Теперь они с упоением фанатиков и палачей вели убийственную и ужаснейшую расправу. Так американские психологи искали оправдание бойне в Сонгми. Фашисты тоже оправдывали свои действия...

Описания эмоционального состояния американских солдат в Милай, услышанные на допросах, были самыми разными. По воспоминаниям одних, когда солдаты стреляли в мирных жителей Сонгми, лица убийц не выражали никаких «эмоций». Царила какая-то «деловитая озабоченность». Время от времени «они, солдаты, прерывали свое занятие, чтобы перекусить или покурить». Другие утверждали, что во время убийств, насилия и разрушений американцы «зверели», становились «невменяемыми». Один солдат устроил «бешеную погоню» за свиньей, которую в конце концов заколол штыком; другие развлекались, бросая фанаты и стреляя в хрупких когай — юных жительниц деревни.

Оба описания психологически достоверны. «Деловитый вид» солдат объяснялся тем, что они пребывали в состоянии «эмоционального отупения». Они автоматически выполняли приказы и считали, что занимаются своим «профессиональным» делом. Безумными делало американцев зрелище бойни, кровь. Происходившее прорывало броню эмоциональной тупости, ломало чувства, все представления о выполнении «миссии выжившего». Все смешалось: страх перёд смертью и комплекс вины в смерти других солдат. Перед всеми стоял вопрос: «Кто следующий в очереди смертников?» [182]

Убивая вьетнамцев, американские солдаты кричали: «Эй, вы, ублюдки! Это вам за Билла Вебера!», или «Плачьте, плачьте так, как плакали мы!» Вид массового убийства, этот кровавый «пир» сводил с ума, толкал на новые преступления. Это состояние знали многие убийцы, уголовники, считали следователи и американские журналисты.

Были ли проблески здравомыслия? Было разное. Только не здравомыслие. Ибо не было вообще ничего здравого. Вот записи одного из солдат: «...Проведя разведку, мы поняли, что подошли к обыкновенной деревне... Жители продолжали заниматься своими обычными делами, не обращали на нас никакого внимания... В деревню зашли 15-20 наших солдат. Потом, совсем неожиданно... жители забеспокоились... Вскоре кто-то из сержантов уже отдавал приказ «схватить тех двух и привести их сюда». Затем к ним добавили вон того третьего... Вот мы собрали целую толпу. А они в испуге кричали, визжали, брыкались и не могли понять, что происходит... Потом грянул выстрел. За ним — другой, и кто-то закричал: «Так тебе и надо, грязный ублюдок!»

Солдат пришел в такое возбуждение, что сам несколько раз выстрелил в толпу... Увидел, как упали несколько человек... Его охватил ужас. Но, чтобы как-то оправдать себя и свои действия, он выстрелил снова, еще и еще... Далее уже был психический шок.

Другой солдат вспоминал, что во время бойни он пытался решить, убивать ему или нет маленького испуганного мальчика, которому уже отстрелили одну руку. Он подумал, что мальчик, должно быть, ровесник его сестре, и спрашивал себя: «А что, если бы в нашей стране оказалась иностранная армия и какой-нибудь солдат смотрел на мою сестру, как я смотрю сейчас на этого малыша? Мог бы тот солдат убить мою сестру?» И он решил: «Если у него хватило смелости сделать это, то хватит ее и у меня», и нажал на курок.

Вид крови, массовых убийств, психоз так овладели воображением, что превратились в «программу» действий, которая оправдывала все — чудовищность происходящего, варварство. Критерии выродились.

Один из участников бойни в Милай сравнивал убийство с «избавлением от зуда, который способен свести тебя с ума». Он [183] пояснил свою мысль: «Ты чувствуешь необходимость разрядиться. Как в Корее или как во время Второй мировой войны. В Милай солдаты могли косить из пулеметов людей, как траву. Это сводило с ума. Убить человека — это очень трудно нормальному гражданину. Выдержит ли психика?»

Лейтенант Поль Медлоу через восемь месяцев после событий в Милан сказал в телеинтервью, что после акции в Сонгми «он чувствовал моральное удовлетворение». Он так представлял свое психологическое состояние: «Я потерял многих товарищей. Потерял закадычного друга Бобби Уилсона. Их смерти были на моей совести. И сразу после того что совершил в Ми-лай, я испытал моральное облегчение, покаяние, отпустил себе сам прощение».

В том же интервью Медлоу сказал, что «убийство в Милай было самым естественным делом». Это означало, что убийства были нормой поведения в той обстановке. Они были психологически необходимы, объяснимы и оправданны. Это была не кровавая бойня, а выполнение «миссии выжившего». Механизм массового уничтожения людей нужно было лишь привести в действие, а дальше он работал как автомат. По инерции. И каждое новое убийство было продолжением предыдущего. Герника и Сонгми — из одного ряда преступлений, хотя и в разные эпохи. Это — инерция дегенерации.

Стремление карателей довести бойню до конца было вызвано не только «потребностью крови, психологической завершенности», но и неосознанным страхом, боязнью того, что оставшиеся в живых расскажут о бойне. (Так и случилось: оставшиеся в живых вьетнамцы, а также принимавшие участие в операции американцы не могли молчать.)

...Я был в Милай (Сонгми). Разговаривал с оставшимися в живых, стоял у братских могил на берегу Южно-Китайского моря, многое понял. Но вернемся к тому, что говорили американцы о Сонгми.

Во время процесса над лейтенантом Колли свидетель — обвиняемый Медлоу преднамеренно называл жителей деревни Милай «обезьянками», «вьетнамишками». На вопрос, почему он расстреливал сидевших на земле женщин и детей, он ответил: «Каждую минуту я боялся, что они дадут нам отпор (перейдут [184] в контратаку)... Может быть, им осталось только зажечь запал взрывающего устройства, и все мы взлетим на воздух...»

И что дальше? Оказывается, кровавый пир в Милай положительно сказался на... боеспособности подразделения. Однако эта «боеспособная» рота просуществовала недолго: вскоре после Милай, уже в марте 1969 года, ее разгромили вьетнамцы. Остатки роты были расформированы...

И все-таки, можно ли оправдывать преступления? Ни в Сонгми, нигде в другом районе Вьетнама, нигде в мире оправдать нельзя. Милай — это война, говорят одни. Милай — это «выпечка продукта по неправильному рецепту и не из тех компонентов».

Даже на суде оправдания бойне звучали все так же: «Жители деревни были всего-навсего какими-то вьетнашками, — нелюди». А убийства детей? Следовал такой довод: «Они вырастут и будут помогать взрослым бороться против нас». В отличие от представителей военной администрации участники событий в Милай никоим образом не стремились скрыть подробности совершенных злодеяний в этой деревне. Напротив. Их как будто радовал поворот событий: «Теперь, вместо того, чтобы переживать, вспоминая ужасные зрелища гибели своих товарищей на минных полях, они могли поговорить о Милай». Они хвастали друг перед другом своими «подвигами», как бойцы, вспоминавшие минувшие дни: «Сколько ты «уложил»?.. Да, было дело. С десяток... А сколько ухлопал ты?.. Надо посчитать... Один солдат очень обрадовался результатам... Он убил больше ста человек... Возможно, многие преувеличивали...» Но это был особый садизм.

На следующий день после дачи показаний Медлоу напоролся на мину и ему оторвало правую ногу. По словам очевидцев, Медлоу простонал: «Это Бог меня покарал». И со злостью процедил в адрес лейтенанта Колли: « Бог покарает и его. За то, что заставил меня совершить...»

Вспоминая посещение «роты Чарли» через 18 месяцев после событий в Милай, журналист Гершен отмечал, что солдаты выглядели «испуганными». На одного из них «по-прежнему наступали из темноты выетнамцы», другой «испытывал острое чувство вины», еще двое «страдали нервными расстройствами», и по меныией мере [185] четверо не могли найти работы или удержаться на ней из-за потери способности концентрации внимания. Один только солдат не стрелял, неубивал жителей Милай. Его же буквально раздирало «чувство вины»...

Теперь о другом. Состояние «активного или пассивного свидетеля» было нормальным для американцев во время событий в Милай и на протяжении всей войны во Вьетнаме. Чтобы не принимать участия в массовых убийствах, человек должен был быть в чем-то непохожим на других. Это в тех условиях означало быть или диссидентом, или почти «ненормальным».

Во время бойни в Милай один из солдат, который не принимал в ней участия, бормотал: «Этого нельзя делать, это несправедливо». Однако тот солдат уже априори не был солдатом или был «не способен» воевать. И не потому, что не мог или не хотел воевать: он верил в идеалы своей страны, а потому, что давно не одобрял поступки других солдат по отношению к вьетнамцам. Он испытывал отвращение к войне вообще. Он отошел от ''нормы» — и он не стрелял.

Психологи выделили три важные причины «ненормального» поведения того солдата в Сонгми. Во-первых, он обладал обостренным чувством справедливости — результат домашнего воспитания, — подкрепленного католическими принципами. Во-вторых, он был по природе человеком-одиночкой и не поддавался влиянию обстановки, не нашел места в общем строю, исключал себя из среды, «провоцирующей жестокость». В-третьих, у него было сильно развито чувство воинской чести, а во Вьетнаме, и особенно в Милай, он стал свидетелем попрания кодекса солдатской чести.

После событий в Милай большая дистанция, существовавшая между ним и остальными бойцами, не только увеличилась, а превратилась в пропасть. Он возненавидел тех, кого считал своими друзьями: «Я видел, как люди, которых я считал «хорошими парнями»... расстреливали всех на своем пути». Были и другие психологические состояния. Некоторые солдаты роты не стреляли в жителей Сонгми, но пытались скрыть это от тех, кто стрелял. Один, например, не убивал людей, а убивал скот. Он оставил такие записи: «Я не убивал людей, но никто это не знал. И поэтому никто меня не позорил». [186]

Ключом к пониманию психологического настроения солдат во время событий в Милай, как и на протяжении всей войны США во Вьетнаме, могла стать статистика потерь врага (а не своих). Именно она стала «зеркалом зла», причиняемого войной. Подсчет потерь врага — обычная на войне процедура. Но если победы оцениваются только на основании такой статистики, то она превращается в «навязчивую идею и умышленную фальсификацию». Победы становились Пирровыми победами. Основной задачей американских солдат во Вьетнаме было убивать вьетнамцев (иначе зачем пришли они на чужую землю с бомбами и напалмом), а единственным критерием оценки личного вклада в успех всего подразделения становилось число убитых. Поэтому фальсификация статистики превращалась в единственный способ сохранения иллюзии состоявшегося настоящего боя. Убийство представлялось для человека с деформированным умом единственным средством преодоления собственного страха. В Милай убийства вьетнамцев «помогали» американским солдатам избавиться от чувства вины в смерти их же товарищей. Из «мишеней» они превратились во всемогущих сеятелей смерти, которые выполняли свою воинскую миссию. Только убийство стало для них подлинным мерилом власти, исполнения долга, поставленной задачи, умения быть настоящим солдатом. Поэтому даже не всегда убивая, в американской армии, как и в других армиях мира, которые не имеют возможности проверить свои силы в убийстве живой силы и мирного населения противника, создавалась «статистика убийств». Есть основания предполагать, что деревня Милай в определенной степени стала жертвой «статистических амбиций» командования Группы американских войск во Вьетнаме. Такая «статистика» способствовала служебному продвижению отдельных офицеров. Например, полковник Хендерсон, который давно и безуспешно мечтал стать генералом, «преуспевал в «статистике убийств и практике приписок». То же самое делал командир оперативного соединения полковник Фрэнк Баркер, отличавшийся особой агрессивностью и тщеславием. В его соединении были особо высокие показатели убитых, а его солдаты отличались способностью «отправить на тот свет» любого вьетнамца. [187] Даже того, которого не видели в глаза. Безудержное стремление к высоким цифровым показателям в «статистике смертей врага» передавалось вниз по цепочке: от генералов до лейтенантов. От этой взаимосвязи страдали все, все стали жертвами деформации, психоза, порока.

Между количеством убитых вьетнамцев и количеством захваченного боевого оружия (которое умалчивалось) существовало настораживающее несоответствие. При критическом осмыслении становилось очевидным, что убиты гражданские лица (или иначе: «военные», у которых не было оружия). Зачем их было убивать? Этот вопрос стараются не задавать. Ведь убить военнопленного — тоже преступление.

Конечно, принципы и критерии подсчета в различных воинских подразделениях США во Вьетнаме были разными. И этой «двойной статистикой» пользовались с двух сторон. Иногда одного убитого считали несколько раз на основании того, что убийство ставили себе в заслугу одновременно несколько человек. В некоторых частях американской армии считали убитых гражданских, животных или вовсе несуществующие души — в зависимости от необходимости или амбиций считающих. Но так или иначе во Вьетнаме погибли более полутора миллионов вьетнамцев. Это и есть преступление военщины США. И здесь нет приписок.

Первоначально сообщалось, что в Милай было убито триста — триста пятьдесят вьетнамцев (это совпадало с ранними подсчетами Медины). Но потом никто не мог понять, почему эта цифра уменьшилась до 128. Сокрытие отдельными штабными офицерами подлинных результатов военной операции? Или уловка кампании по дезинформации? По моим данным, убитых было около 500.

В конечном итоге роте «Чарли» приписали только 14 из 128 убитых, а смерть остальных более 400 — для придания инциденту видимости настоящего боя — отнесли за счет «артиллерийского обстрела». В официальном отчете упоминалось о «контакте с противником», подчеркивалось, что «наступление прошло четко».

В справке оперативной группы Баркера (в которую входила рота «Чарли»), проводившей военные операции в районе Милай, [188] фигурировала цифра 128 убитых вьетнамцев. Никто не мог дать точного ответа. Откуда взялась, эта цифра? В своих показаниях лейтенант Колли вспоминал разговор с капитаном Мединой.

Колли: Он спросил, сколько вьетнамцев мы убили в тот день? Я ответил, что не знаю, и сказал, чтобы он пошел и посчитал сам...

Даниэл (прокурор): Вы хотите сказать, что могли назвать любую цифру?

Колли: Да, сэр.

Даниэл: Капитал Медина мог указать в отчете любую цифру, которая ему пришла бы в голову?

Колли: Любую цифру в разумных пределах. Думаю, что он сообщил самую высокую цифру...

Даниэл: А он проводил проверку, были ли настоящие подсчеты?

Колли: И да, и нет. Я точно не помню, как он это делал. Я только помню, что на моем счету было 50 убитых...

Даниэл: Вы сказали капитану Медине о том, что расстреляли людей в овраге?

Колли: Да, сэр.

Даниэл: В какой форме вы это сделали?

Колли: Он спросил меня, сколько гражданских было среди убитых.

Даниэл: И что вы ему ответили?

Колли: Я ответил, что это он должен решить сам.

Иными словами, Колли и Медина сообща прикидывали «реальную» цифру, которую можно было вывести из оценки развития событий «статистики убийств» и которая укладывалась, подтверждала бы «логику событий». Так, Медина сообщил, что убил «от 30 до 40 человек», а Колли импонировала цифра 50. Потом Медина вывел для всех подразделений цифру 310, но в процессе «переосмысления» и с учетом обстановки ее пришлось снизить до 128 и т.д. Однако жители общины Сонгми и деревни Милай насчитали около 500 погибших. И это — статистика злодеяний военщины. За каждой цифрой — преступление, оборванная жизнь... Подсчитывая число убитых, о живом человеке забывают. Его якобы и не было... [189]

Психологическая война

В 60-х годах в советских спецслужбах, и прежде всего в учебных заведениях (академиях) Министерства обороны и Комитета госбезопасности при Совете министров СССР, была «модной» тема анализа, психологического состояния американского солдата и офицера в условиях военного времени — в ходе боевых действий и в тылу, хотя само понятие «тыл» в партизанской войне приобретало весьма относительное понятие. Это — один блок проблем психологической войны. Но был и другой блок — изучение особенностей характера обычаев, привычек, нравов национальных меньшинств и использование их в интересах США, Китая, Вьетнама и других государств — участников вооруженного конфликта.

Второй «блок» приобретал не меньшее стратегическое значение, чем первый.

Если вопрос «боевого духа американского солдата» имел «временные рамки», начинался с первыми выстрелами и разрывами бомб, а завершался с концом присутствия на фронте (не говоря о послевоенном «вьетнамском синдроме» — тогда его размеры еще не могли оценить), то использование в военно-психологических целях нравов и обычаев народов, десятков национальных меньшинств, особенно горцев и островитян, приобретало важное значение, рассчитанное на многие годы вперед. При этом особую ценность получало изучение традиций, многовекового опыта отношений между национальными группами людей, проживающих на одной или соседних территориях. Проблема, как известно, непростая на всех континентах (кто станет отрицать, что не изжиты до сих пор противоречия даже в Европе между французами и немцами, французами и итальянцами и т.д.).

Итак, став однажды «модной», тема «психологическая война», изучение боевого духа американского солдата в Индокитае и использование нравов и обычаев народов Вьетнама, Лаоса и Камбоджи, а также около восьмидесяти малых народов Индокитая привлекла во Вьетнаме специалистов «психологической войны», заставила «переквалифицироваться» и некоторых ведущих оперативных работников из резидентур КГБ в Ханое, Вьентяне, Пномпене. Мой студенческий друг Георгий (помните, первый [190] говорящий по-вьетнамски разведчик ПГУ в Ханое во время начала войны в 1964 году) также засел за подготовку диссертации на «психологическую тему» под прикрытием Академии наук СССР. Он не был карьеристом, слыл великолепным парнем и практиком, но звание кандидата исторических наук при любом повороте событий ему никогда бы не мешало. С ''наукообразностью», «теоретизацией» подходов к теме у разведчика дело шло туго, да и «конкретика фактов» не была особенно обильной. Пришлось помогать журналистам. Лучшими помощниками стали американские публицисты, буквально копавшиеся во внутреннем мире, в душевных переживаниях американского солдата, попавшего в ад вьетнамской войны. Тема героизма, американского патриотизма, жажды победы (несмотря на поражение) в кино и литературе пришла позже, после разрушающих душу пораженческих настроений. И чем яснее было поражение, крах агрессивной политики США, тем красочнее выглядел героизм «Рембо».

Мой сайгонский коллега М. Герр написал цикл репортажей из Сайгона, которые я собрал и копии отдал Георгию. Почему именно статьи М. Герра, а не десятков других американских коллег? Не знаю. Во-первых, с Герром мы неоднократно встречались, а, во-вторых, у нас, кажется, было немало общего. У меня, например, на стене корпункта в Ханое висели старые французские карты Вьетнама, Тонкина, Аннама, считавшиеся большой редкостью и обладавшие для ДРВ «шпионской точностью» (на них наносились все деревни и горные тропы). Карты эти у меня таинственно пропали со стены. Ремонт я, понятно, не делал.

Подобные же карты были и у Герра. Именно с них он начал цикл репортажей. «Дыхание ада», в котором, как мне казалось, он точно передавал внутреннее состояние американского солдата и экспедиционного корпуса 1964-1968 годов. У него было немало публицистических находок.

Репортаж из вертолета, объятого пламенем

«На стене моей сайгонской квартиры висела карта, — писал М. Герр (этот «прием» применял и я в 1966-1969-х годах). Иногда, вернувшись поздней ночью до того измотанный, что сил ни [191] на что не оставалось, я вытягивался на койке и рассматривал карту. Чудо — карта, особенно теперь, когда окончательно устарела. Досталась она в наследство от прежнего постояльца, жившего здесь много лет назад. Француза, наверное, судя по тому, что была отпечатана в Париже. После стольких лет сырой сайгонской жары бумага сморщилась и покоробилась. Вьетнам был еще разделен на прежние колониальные территории: Аннам, Тонкин и Кохинхину, а к Западу от них, за Лаосом и Камбоджей, лежал Таиланд. Королевство Сиам. Да. Действительно старая ценная карта!

Если бы призраки стран-покойниц могли являться живым, подобно призракам покойников-людей, на этой карте поставили бы штемпель «Текущие дела», а остальные карты, которыми пользуются с шестьдесят четвертого года, сожгли бы. Но будьте уверены, ничего подобного не произойдет. Сейчас конец шестьдесят седьмого, и даже по самым подробным картам ничего больше толком не поймешь. Пытаться читать их — все равно что пытаться читать лица вьетнамцев или американцев. А это — все равно что пытаться читать ветер. Мы знали, что большая часть получаемой информации поддавалась разному чтению; различные участки территории разное рассказывали разным людям. Знали мы и то, что здесь есть только война... И эту войну люди читали тоже по-разному.

Посольство США неустанно твердило о наголову разбитых «вьетконговских» частях, которые месяц спустя вновь появлялись на том же поле боя в полном кадровом составе. Вроде ничего мистического в этом не было. Просто уж если американские войска занимали территорию противника, то занимали ее окончательно и бесповоротно, а если и не могли потом удержать — то что с того? Верьте, мол, только сегодняшней информации.

К концу первой недели, проведенной в боевых порядках, писал М. Герр, он познакомился с офицером службы информации при штабе двадцать пятой дивизии в Кути. Он показал сначала по карте, а потом со своего вертолета, что сделали с населенным пунктом Хобо, стертым с лица земли гигантскими бульдозерами, химикатами и продолжительной обработкой огнем. Уничтожены были сотни гектаров как возделанных полей, так и джунглей: «противник был лишен ценных ресурсов и укрытий». [192]

Проведенная операция показывала, что можно сделать, имея технику и сноровку обращения с ней. А если в месяцы, последующие за ее проведением, активность противника в большем районе боевой зоны «С» значительно» возросла и удвоились потери американской живой силы, то это, черт побери, никак не в Хобо, которого нет больше, а где-то на том же месте, только под другим названием. Не верьте картам! Может быть, все проходило не в Хобо, а в Бохо?

...Перед выходом в ночные операции медики раздавали солдатам таблетки. Декседрин. Несет от них, как от дохлых змей, слишком долго закупоренных в банке.

М. Герр знавал одного парня из подразделения поисковой разведки Четвертой дивизии, тот глотал таблетки пригоршнями: горсть успокаивающих из левого кармана маскировочного комбинезона, и сразу вслед за ними горсть возбуждающих из правого. Правые — чтобы сразу бросило в кайф, левые — чтобы поглубже в него погрузиться. Он объяснял, что снадобье приводит его в «должную форму».

Парень тот служил во Вьетнаме третий срок. В шестьдесят пятом он единственный уцелел, когда в горной долине перебили взвод «кавалерийской"{11} дивизии, в котором он служил. В шестьдесят шестом он вернулся во Вьетнам в составе частей специального назначения. Как-то его подразделение угодило в засаду. Он спрятался под трупами однополчан, пока вооруженные ножами партизаны проверяли, кто из раненых еще жив. Сняв с убитых амуницию — в том числе и зеленые береты, — они ушли. После этого он и не мог представить себе иного занятия на войне, кроме поисковой разведки.

— А вернуться обратно в мир просто не могу, — сказал он. И вспомнил, как ездил домой в последний раз: сидел днями напролет, заперевшись в своей комнате, и иногда выставлял в окно охотничье ружье, ловя на мушку прохожих и проезжавшие мимо автомобили. Из всех чувств и мыслей оставалось лишь ощущение пальца на спусковом крючке. — Родных моих это сильно нервировало, — сказал он. Но и они нервировали его. Полная взаимность. (Вьетнамский синдром в таком виде не изжит до сих пор.) [193]

Солдат, казалось, вечно был настороже, все что-то искал. Спал, наверное, и то с открытыми глазами. Все боялись его. Он носил золотую серьгу и повязку, выдранную из маскировочной парашютной ткани. Никто не решался приказать ему подстричься. Волосы у него отросли ниже плеч, закрывая толстый багровый шрам. Даже в расположении дивизии он шагу не делал, не взяв с собой нож и «кольт».

Но что за историю рассказал он! Более глубоких рассказов о войне журналист никогда не слышал. Вот например:

— Патруль ушел в горы. Вернулся лишь один человек. И тот скончался, так и не успев рассказать, что с ними произошло.

Герр ждал продолжения, но его не было. Тогда он спросил, что же было дальше? Солдат посмотрел с сочувствием. И на лице его было написано: «Кретин ты, твою мать!.. Какое тебе еще нужно продолжение?»

Он был убийцей, одним из лучших убийц...

«Больше я никогда с ним не разговаривал, хотя и видел еще раз, — писал М. Герр. — Когда следующим утром разведчики вернулись, он вел с собой пленного. У пленного были завязаны глаза, скручены руки за спину. Ясно, что во время допроса пленного к палатке никого посторонних не подпускали. Да и вообще я уже стоял на взлетно-посадочной полосе, ожидая вертолета. Тот солдат готовился к очередному поиску.»

«Приходилось ли вам писать репортаж из вертолета, объятого пламенем?» — как-то спросили репортера. «Нет, — честно ответил тот. — Иначе как бы я выжил?»

Вертолетчики говорят, что если однажды на борту был покойник, то он навсегда там и останется, так и будет с тобой летать.

Как все прошедшие фронт, вертолетчики суеверны. Но о близком «общении» с мертвыми вертолетчик хранит память на всю жизнь. И это невыносимая правда. Вьетнамский синдром.

Аэромобильность, усиливает чувство неуязвимости, вездесущности. Техника. Она спасала человеческие жизни, но она и отнимала их. (Лучшая «мобильность» — это убраться домой. Но это — еще и дезертирство.)

Страх и движение, страх и топтание на месте. Трудно выбрать, что лучше — ожидание действия или само действие. Бой [194] щадил гораздо больше людей, чем убивал. Но от перерывов в боях страдали все, особенно тогда, когда ежедневно шли на поиски следующего боя. Тяжко идти в бой маршем; страшно — на грузовиках и бронетранспортерах, жутко — на вертолетах., хуже всего — на вертолетах, когда тебя несет с такой скоростью навстречу такому кошмару. Ауж если попал в вертолет, подбитый наземным огнем, и выжил, то «вертолетный комплекс» гарантирован до конца дней.

Однажды при «горячей посадке», когда вьетконговцы встретили ураганным огнем из-за деревьев, росших примерно в ста метрах от места приземления, лица солдат вжались в болотную жижу; огонь заставил ползти по-пластунски туда, где траву не раздувал ветер, поднятый вертолетными винтами. Не Бог весть какое укрытие, а все же лучше, чем ничего. Не успели все высадиться, а вертолет уже взмыл в небо, заставив последнюю группу солдат прыгать между двух огней — наземных пулеметов и вертолетного из дверного проема. Потом капитан устроил перекличку. Ко всеобщему удивлению, жертв не было, никто не пострадал, кроме одного солдата, растянувшего ногу при прыжке с вертолета. Он припомнил потом, что, барахтаясь в болотной грязи, больше всего боялся пиявок...

...Когда в сто семьдесят третьем батальоне служили молебен по солдатам, на плацу выстраивали ботинки убитых. Такова была старая традиция воздушно-десантных войск. Рота пустых башмаков находилась в тени, принимая-благословение. Их истинные адресаты были отправлены в пронумерованных мешках домой через так называемое «Бюро путешествий для покойников». Многие восприняли башмаки как торжественный символ и погружались в молитву.

Молитвы произносились в Сайгоне, в дельте Меконга, в горах, в блиндажах морских пехотинцев, на «границе» вдоль демилитаризованной зоны. Но на каждую молитву с одной стороны приходилась молитва с другой. Молитвы бывали разные. Одни взывали к Богу. Другие... — к политическим руководителям, на которых нет креста. И трудно было сказать, чья возьмет верх. В Хюэ мать императора вплетала в волосы зернышки риса, чтобы вокруг летали и кормились птички, пока она молилась. В обшитых деревом кондиционированных кабинетах — «часовнях [195] « командования Миссии американской военной помощи (МАЛО) во Вьетнаме, служаки кадили вовсю, молили милосердного доброго Бога Иисуса благословить склады боеприпасов, батареи стопятимиллиметровых гаубиц и офицерские клубы. После службы вооруженные лучшим в истории оружием патрули несли смерть людям, чьи жрецы умели сами сгорать на уличных перекрестках, оставляя лишь кучки серого пепла. Из глубин аллей и из-под сводов пагод доносились слова буддийских молитв о мире. Сквозь тяжелый запах азиатских улиц пробивался аромат курящихся благовоний.

Суеверными в Сайгоне становились все. Как-то посол США Генри Кэбот Лодж прогуливался в сопровождении журналистов по сайгонское зоопарку, и сквозь прутья решетки на него помочился тигр. Лодж изволил пошутить: «Тому, кто обрызган тигриной мочой, грядущий год не может не сулить успеха». Лоджа ждали роковые неудачи. Тиф был ни при чем... Суеверие и приметы не помогали.

Люди гибли ежедневно из-за мелочей. Человек чересчур устал, чтобы застегнуть даже пуленепробиваемый жилет, устал, чтобы почистить винтовку, чтобы прикрыть ладонями зажженную спичку, чтобы соблюдать обеспечивающие безопасность правила, требуемые на войне. Просто солдат чересчур устал. Казалось, что обессилела сама война; полуобезумевшая военная машина катилась куда-то сама по себе в состоянии полной депрессии. Целые дивизии действовали как в кошмарном сне, проводя боевые операции без всякой логической связи с их основной задачей. Машина разладилась, а настроить ее было нельзя. И проводили любые исторические параллели.

Солдаты сходили с ума кто в разгар боя, кто в патруле, кто вернувшись в лагерь, кто в отпуске, а кто и месяц спустя после возвращения домой. Помешательство стало неотъемлемой частью службы во Вьетнаме. И этот синдром продолжается и четверть века спустя.

В 60-х годах в Америке уже начали понимать, что вьетнамскую проблему можно решить только одним путем: всех, даже дружественных, вьетнамцев погрузить на корабли и вывезти в Южно-Китайское море. Потом разбомбить страну, измельчить [196] в порошок, а корабли затопить. Побелить эту страну нельзя, можно только уничтожить, и они принялись за уничтожение с захватывающим дух пылом, не оставляя камня на камне. Но посеешь ветер, пожнешь бурю...

Восстание на Тэт 1968 года

Такого восстания еще не знал Вьетнам. На Лунный новый. 1968 год огонь бушевал в 142 городах и селениях. В Сайгоне, Дананге, Хюэ.

Двор американского центра в Хюэ был весь в лужах от дождя. Под тяжестью воды провисали брезентовые крыши грузовиков и джипов. Шел пятый день боев, и все не понимали, почему Вьетконг не атаковал дом в первую же ночь. В ту ночь во двор забрел огромный белый гусь. Его крылья отяжелели от мазутной пленки, образовавшейся на поверхности луж. Каждый раз, как во двор въезжала машина, гусь начинал яростно бить крыльями и шуметь, но уходить со двора не собирался. Насколько известно, его так и не съели.

Человек двести набилось в две комнатушки, которые раньше служили столовой. Армейцы были не в восторге, что приходится расквартировывать столько проходящей морской пехоты, а все журналисты, болтающиеся под ногами в ожидании того, что бой переместится на противоположный берег реки, в Цитадель, просто приводили их в ярость. Считалось удачей найти на полу достаточно места, чтобы прилечь, еще большей удачей — найти носилки, и уж совсем фантастическим везением — если носилки оказывались новыми и, главное, пустыми...

Всю ночь напролет содрогались от бомбовых разрывов за рекой немногие уцелевшие оконные стекла, прямо у дома беспрерывно хлопал миномет. В два или три часа утра возвращались морские пехотинцы из патрулей, топали по комнате, не особенно заботясь, наступают на кого-нибудь или нет. Они включали радиоприемники и перекликались через весь зал. «Право, парни, неужели вы не можете подумать хоть немного о других?» — спросил журналист-англичанин. Его слова вызвали такой взрыв хохота, что проснулись все, кто еще спал. [197]

Через дорогу находился лагерь для военнопленных, и как-то утром там возник пожар. Все видели черный дым над колючей проволокой, слышали пальбу из автоматов. Лагерь был полон пленных и подозреваемых в принадлежности к Вьетконгу. Охрана утверждала, что пожар устроили сами заключенные с целью совершить под его прикрытием побег. Южновьетнамские солдаты и несколько американцев стреляли наугад в огонь. Падающие на землю тела тут же охватывало пламя. Всего лишь в квартале от дома на тротуарах лежали трупы местных жителей. Ими был усеян и парк над рекой. Было холодно, солнце не выходило. Промозглый мрак служил фоном всему, что происходило в Цитадели Хюэ.

Противник так глубоко «врылся» в стену цитадели, что авиации приходилось сносить ее метр за метром, сбрасывая напалмовые бомбы всего лишь метрах в ста от передовых позиций. К группе солдат подошел мальчик лет десяти. Он смеялся и потешно тряс головой. Горящая в его глазах ярость должна была бы объяснить каждому, что с ним, но большинству солдат и в голову не приходило, что ребенок-вьетнамец тоже может сойти с ума, а когда они, наконец, это поняли, ребенок уже пытался выцарапать им глаза, цеплялся за комбинезоны, пока его не сгреб сзади за руки чернокожий пехотинец.

— Уходи, парень, — сказал он, — пока кто-нибудь из этих... тебя не пристрелил, — и отнес ребенка к санитарам.

В медсанчасти раненых грузили на полутонный грузовик. Один из молодых солдат плакал, он лежал на носилках, а сержант держал его за руки. Солдат все повторял:

— Мне не выжить, сержант, мне не выжить. Я умру, да? Умру?

— Господи, да нет, конечно нет, — отвечал сержант.

— Умру! Умру!

— Тебя не так уж сильно ранили, — сказал сержант. — Заткнись, мать твою. Понял?

Парню вряд ли суждено было выжить. Ранение было в горло.

Штурмовал стену батальон морской пехоты. Потери составляли примерно по человеку на каждый отбитый метр; четверть из них убитыми. Этот батальон, который позже стал известен как «Цитадельный», участвовал во всех самых ожесточенных сражениях, [198] выпавших за 1968 год на долю морской пехоты. В январе между перевалом Хайван и Фулок он дрался с теми же частями противника, что и здесь, в Хюэ, в феврале. Численность состава каждой из рот не достигала и взвода. Каждому было ясно, что происходило. Все только и мечтали, чтобы оказаться в числе эвакуированных по ранению. Так можно было надеяться, что удастся еще вырваться из кромешного ада.

Сражение за Хюэ подходило к концу. Части кавалерийской дивизии очищали северо-восточные бастионы Цитадели, а подразделения сто первой (парашютно-десантной дивизии) оседлали дорогу, по которой противник подбрасывал подкрепления своим войскам. Южновьетнамская морская пехота и части первой дивизии прижимали оставшиеся здесь подразделения противника к стене. Флаг Вьетконга, так долго реявший над южной стеной, был сброшен и на его место водружен американский флаг. Еще два дня спустя южновьетнамские рейнджеры прорвались сквозь стены Императорского дворца, но противника там не оказалось. За исключением нескольких трупов во рву. Все погибшие были преданы огню.

Когда войска Вьетконга вошли в Хюэ, население закатывало банкеты. Перед уходом Вьетконга люди были вынуждены сварить всю съедобную растительность с поверхности рва. Один из прекраснейших городов Вьетнама был разрушен процентов на семьдесят.

После отступления противника отмечалась официальная церемония с подъемом флагов. На южный берег реки согнали сотню беженцев из одного из лагерей; они молча и угрюмо стояли под проливным дождем, наблюдая, как подымался флаг Южного Вьетнама. Но на флагштоке лопнула веревка, и толпа решила, что веревка перебита выстрелом партизанского снайпера, в панике рассеялась. (В сообщениях сайгонских газет не упоминались ни дождь, ни лопнувшая веревка, а ликующая толпа исчислялась многими тысячами человек.) Восстание во всех южновьетнамских городах на Тэт — новый, 1968 год по Лунному календарю закончилось неудачей патриотов. Но это была «генеральная репетиция"; проба сил во имя будущей победы. [199]

 

 

Глава VI.
Дорога на «Южный полюс» Вьетнама

...До конца войны оставалось еще больше месяца. Операция «Хо Ши Мин» наращивала темпы, но мало кто верил, что легко падут такие гиганты-города, как Дананг, Хюэ, Нячанг и тем более главный бастион Сайгон — Шолон — Бьенхоа.

Но ставки были сделаны. Цена — жизнь целого поколения. Цель — только победа, объединение Вьетнама в государственном плане. И мы, горстка журналистов, с «лейкой» и блокнотом шли за боевыми порядками воинских частей, зная, что каждая строка из написанной и опубликованной корреспонденции войдет в историю индокитайских войн и становления новой жизни во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже.

«Мир встречаю радостным словом». Хюэ — город на Ароматной реке

Пожалуй, нет в Центральном Вьетнаме более своеобразного и живописного города, чем Хюэ. Бывшая императорская столица раскинулась среди зеленых холмов по берегам знаменитой [200] Хыонгзианг — Ароматной реки, которая несет свои воды с гор Великого Аннамитского хребта — Чыонгшон сквозь сосновые боры, где властвуют чудодейственные запахи лекарственных трав. Их аромат передался и водам реки. Так, если верить преданию, и возникло название этой, одной из прекраснейших во Вьетнаме, водной артерии. Первые исторические упоминания о Хюэ относятся к 1306 году, когда город был присоединен к Дай Вьету (одно из древних названий Вьетнама). Король Тонт выдал свою дочь Чан за принца соседнего государства Чампа, а взамен получил два уезда — Тхуан и Хоа с городом Фусуан. Затем европейцы, добиравшиеся сюда в XVII веке, трансформировали это название в Сеина, Синеа, Синжеа, пока не образовалось «Хюэ».

Я стоял на террасе гостиницы «Ароматная река» и наслаждался свежестью весеннего вечера. Всего несколько лет назад гостиница эта принадлежала младшему брату бывшего диктатора Нго Динь Зьема. Здесь на террасе в недалеком прошлом собиралась городская знать, иноземные и сайгонские сановники. В их честь устраивались пышные представления. Внизу каменная эстрада в виде цветка лотоса. Там выступали певицы и танцовщицы. Но когда под утро гасли огни рампы, актрисы снимали свои пышные казенные наряды, смывали с лица грим. Усталые, изможденные, они брели через построенный еще в 1897 году шестиарочный мост Чангтиен на другой берег Ароматной реки в свои убогие хижины с ветхим бамбуковым топчаном-фаном.

Люди, обслуживающие бары, рестораны, рыбаки, рабочие ютились в самом бедном районе Хюэ — Фуане. Более 11 тысяч человек жили на рыбацких сампанах. Здесь рождались отверженные, обездоленные. Таковыми же они и умирали.

26 марта 1975 года пришел день освобождения Хюэ.

Как-то в районе Фуана на берегу Ароматной реки я повстречал юношу. Он вынул из клеенчатого портфеля кипу тетрадей и погрузился в чтение. Юноша делал пометки, затем положил тетради на прибрежную траву и долго сидел, глядя в спокойные воды Ароматной реки.

Я подошел к пареньку. В глазах его были слезы. Вьетнамец предпочитает оставаться один на один со своими чувствами и [201] не любит, когда посторонний становится свидетелем его личных переживаний. Застигнутый врасплох, он стремится или уединиться, или изменить представление иностранца о его настроении. Мой новый знакомый, узнав, что повстречал советского журналиста, быстро вытер глаза, аккуратно уложил в портфель тетради, но не сделал и малейшей попытки уйти. Напротив, он поднялся, спокойно пригладил вихрастые волосы и с достоинством протянул руку.

— Ву Као, — представился юноша. — Студент Университета Хюэ. — Затем он снова нагнулся и поднял с земли... бамбуковую палку.

Я увидел, что вместо правой ноги у паренька — протез. Я хотел было извиниться, уйти, оставить юношу с его мыслями, не тревожить своим присутствием.

Юноша, видимо, понял меня. Прикоснулся ладонью к плечу и улыбнулся:

— Нет! Не уходите! Я ни разу еще не видел русского. Мне очень бы хотелось поговорить с вами. А про ногу скажу сразу. Был ранен в 1968-м. Мне ее ампутировали...

Потом мы медленно шли вдоль берега, буквально усыпанного сотнями рыбацких шаланд.

— Не принимайте так близко к сердцу мою физическую неполноценность, — неожиданно сказал Као. — Что значит моя потеря в сравнении с теми муками, которые перенес мой народ? Я вижу, вы новичок в Хюэ. Пройдите по десяти районам города, обязательно посетите прекрасную пагоду Линьму, что видите на том берегу Ароматной реки, посетите чудесные императорские дворцы, но никогда не забывайте, что сделаны они руками моего народа. Теперь все это принадлежит нам. И ни в этом ли одна из ценностей жизни?

Затем он расстегнул портфель и извлек из него старенький томик средневекового мыслителя Нгуен Чая, раскрыл книгу на странице, где были начертаны строки:

Я лук повесил.
Омыл свой панцирь.
И мир встречаю
Радостным словом. [202]

— Как современен смысл этих древних слов! Война окончена, мир пришел на нашу землю, — сказал Као. — Но сколько сил еще надо отдать во имя возрождения страны!

...Древняя легенда гласит, что когда-то северный император отправил на землю Вьетнама злого духа. Он должен был лишить вьетнамцев тех ген, которые, как верили древние, наделяли людей талантом и волей. Одна старая женщина, узнав о коварстве супостата, укрыла на холме, что стоял у берега Ароматной реки, амулет, который якобы вбирал в себя силу народного таланта. Злой дух гак и вернулся с пустыми руками.

Так, если верить преданию, в 1601 году в честь старой женщины и была построена в Хюэ на берегу Ароматной реки пагода. Ей дали название «Тхиенму», или «Линьму», — «Пагода небесной женщины». Каждый вьетнамец со школьной скамьи, как на севере, так и на юге, хранит в памяти строки из древней поэмы: «Вечно гудит ветер в бамбуковых зарослях; вечно бьет колокол пагоды Линьму». Впрочем, само возникновение этих строк не случайно. Колокол Линьму известен вьетнамскому народу примерно так же, как нам кремлевский Царь-колокол. Колокол Линьму был отлит в 1715 году и весит примерно две тонны. Он установлен на спине гигантской каменной черепахи. И звон его разносится на многие километры от берега Ароматной реки. Здесь же на холме около пагоды Линьму устремилась к небу семиярусная башня Фыонг Зюйен. На каждом ее этаже установлено изваяние Будды. Утверждают, что прежде три изваяния были сделаны из золота. Их украли неизвестные грабители в 1943 году.

...Сразу после освобождения Хюэ судьба свела меня с выходцем из королевской фамилии — Быу Камом. Он служил гидом в бюро городского туризма и знал историю буквально каждого значительного городского строения. Понятно, с наибольшим вдохновением он рассказывал об императорских дворцах, при которых когда-то живал и сам. Он с гордостью показывал мне четырехугольную Цитадель Хюэ с десятью воротами. Через главный, западный вход Анхоа по тенистой аллее среди вековых деревьев Быу Кам вел меня к Запретному Пурпурному городу — бывшей резиденции вьетнамских императоров династии Нгуенов. Рассказывая, он даже понижал голос, словно позволяя и мне приобщиться к секретам здешних дворцов. [203]

— Вот в этом замке Кантянь, во дворце Небесного закона, отделанном золотом и лаком, императоры принимали мандаринов и зарубежных послов. При церемонии присутствовали единицы. Я был среди них, — прикрывая глаза, говорил Быу Кам. — У этого трона гости могли стоять только на коленях и приносить дары наместнику Неба.

Перед входом во дворец застыли в вековом сне каменные драконы. За дворцом Открытого согласия, величественным строением с красными позолоченными колоннами, Быу Кам показал мне остатки пяти строений, в которых жили императорские наложницы. Вот и дворец Кхамван, где короли читали литературные писания и где к ним приходило поэтическое вдохновение.

— Эти величественные строения были разрушены бомбами и снарядами весной тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, — с горечью говорил Быу Кам. — Конечно, сохранились фотографии. Возможно, народный гений воспроизведет шедевры. Но разве разбитые камни оживают?

Меня особенно интересовал внутренний мир Быу Кама. Хотелось понять, о чем думал этот немолодой человек, лишенный волной революции тех возможностей, которые из поколения в поколение передавались выходцам именитых семей.

— Я верил императору, — говорил Быу Кам. — Думал, что вечна династия Нгуенов. Разочарование — как прерванный сон. Я вспоминаю выборы тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Поражение Бао Дая — последнего из Нгуенов — было предрешено. Даже его избирательные бюллетени были выкрашены в темный цвет — цвет поражения. Я был тогда ярым монархистом, провал Бао Дан расценивал как личную трагедию. Молодости присуща крайность суждений. Я искренне презирал победившего на выборах Нго Динь Зьема, но не потому, что он был предателем, заокеанским наемником — этого я, пожалуй, еще не сознавал, — я просто видел в нем кровного врага династии Нгуенов. Для меня тогда император оставался императором, несмотря на то что Бао Дай еще в тысяча девятьсот сорок пятом году отрекся от престола. Императорские гробницы, что в пятидесяти километрах от Хюэ, были той святыней, которая связывала поколения наместников Неба. [204]

Наслаждаясь красотой гробниц, многие из которых строились более десяти лет, Быу Кам не задумывался нал тем, чьи руки создавали эти уникальные творения, кто за многие сотни верст вез сюда ценные породы дерева, камень, строительный материал. Для Быу Кама — все это было собственностью императорской фамилии. В 1945 году эта собственность рухнула. Десять лет спустя после поражения на выборах Бао Дай вынужден был покинуть пределы Вьетнама. Он — единственный из царствовавшей фамилии — не успел построить себе гробницы, но зато он навеки похоронил династию Нгуенов, хотя сам был жив и неплохо себя чувствовал в Париже.

. Людей, подобных Быу Каму, фанатичных монархистов, в Хюэ было немного — не более тысячи. Повергнутые, они замкнулись в себе, превратились со временем в инертную массу.

Патриотическая интеллигенция Хюэ, долгие годы сражавшаяся против французских колонизаторов, решительно вступила на путь освободительной борьбы под флагом Национального фронта освобождения. Многие из них прошли застенки тюрьмы Футхуа, были интернированы, брошены в лагеря смерти на островах Пулокондор и Фукуок. С одним из таких представителей прогрессивной интеллигенции Хюэ я встретился в здании городской мэрии. Шестидесятитрехлетний Хоанг Фыонг Тхао, известный во всем Южном Вьетнаме поэт и ученый-энциклопедист, пришел в ряды борцов против иностранного засилья еще в студенческие годы.

— Первую листовку, — вспоминал Тхао, — я написал в стихах седьмого июля тысяча девятьсот тридцать пятого года. Почему так точно сохранил в памяти эту дату? В тот день исполнилось ровно пятьдесят лет после захвата французами Хюэ. Колонизаторы, войдя в императорскую столицу, подожгли опустевшие кварталы. Седьмое июля тысяча восемьсот восемьдесят пятого года совпадало с двадцать третьим днем пятого месяца по Лунному календарю. Этот день стал днем горя жителей Хюэ. Столица пылала тогда трое суток...

50 лет спустя город превратился в очаг антиколониальной борьбы. С 1 мая 1930 года в Хюэ стали проходить массовые народные демонстрации. Но лишь в 1945 году над зданием верховной французской резиденции Аннама, над мостом Чангтиен, [205] над городскими рынками были подняты флаги с золотой звездой. Революция победила в Хюэ 22 августа 1945 года. Комитет восставших, в который входил и Тхао, направил Бао Даю послание с требованием отречься от престола. Хотя власть и была в руках революционного народа, партия, учитывая особенности того времени во Вьетнаме, считала необходимым не силой свергнуть монарха, а дать ему возможность самому отречься от престола. Отречение произошло 30 августа, за два дня до провозглашения Демократической Республики Вьетнам. Перед воротами дворца Нгомон Бао Дай отдал представителям народа Хюэ золотую печать весом в 10 килограммов, служившую символом императорской власти со времен короля Минь Манга (1820-1840 гг.), а также меч с нефритовой рукояткой.

С 1946 года Хюэ, как и весь Вьетнам, поднялся на войну Сопротивления. После подписания Женевских соглашений город оказался южнее семнадцатой параллели, попал под власть сайгонского режима. И вновь террор и репрессии обрушились на патриотов. Известно, что только бывший мэр по имени Дуэ выдал охранке более десяти революционеров, оставшихся для подпольной работы в городе. Все погибли.

Во время восстания 1968 года Запретный дворец сильно пострадал, но мать Бао Дая — вдовствующая императрица не покидала город Хюэ, помогала раненым патриотам, — говорил Тхао. — Говорят, что ее даже видели в траншеях Вьетконга на горе Хайвен.

— В целом восстановили мы город через несколько месяцев после освобождения Хюэ, — продолжал Тхао. — Трудностей было немало.

В начале 1976 года в Хюэ проводилась перепись населения. Когда стали раздавать анкеты, то неожиданно выяснилось, что у некоторых слоев населения, главным образом у представителей среднего класса, сам факт сбора сведений вызвал невероятный испуг. Приходилось объяснять каждому, что перепись населения носит государственный, а не «полицейский» характер. Она необходима, чтобы знать в период подготовки выборов в единое Национальное собрание, сколько людей остаются безграмотными, безработными и какова численность населения Хюэ и по [206] всей стране. Прежде считалось, что в Хюэ проживало примерно 200 тысяч человек. Перепись же 1976 года показала, что население города — 140 тысяч жителей.

Дананг освобождали без боя

Победная весна 1975 года. Не успел отгреметь торжественный салют в честь освобожденного Хюэ, как в 15 часов 29 марта 1975 года по стране пронеслось новое известие: свободен Дананг — второй по величине город Южного Вьетнама с населением примерно 600 тысяч человек! 31 марта я просматривал еще не смонтированные телевизионные пленки, срочно доставленные в Ханой из Дананга. Операторы Армии освобождения вошли в город вместе с передовыми частями. Перед глазами знаменитый мост Чиньминьтхе через полноводную реку Хан, или Дананг. Рядом пожилой человек с флагом Фронта освобождения. На улицах Тханькхе и Хунгвыонг жители Дананга сжимали в братских объятиях освободителей. На авеню Батьданг перед городской мэрией девушка-ополченка с автоматом через плечо несла караульную службу. Старый рыбак в нескольких метрах от нее топтал вышвырнутые из здания портреты диктатора Тхиеу.

На полуострове Сонча, где был штаб так называемой первой корпусной зоны сайгонского режима, откуда следовали призывы «защищать Дананг до последнего патрона», — следы поспешного бегства. На первом этаже здания штаба, в кабинете генерала, отвечавшего за оборону Дананга, разбросаны карты, секретные документы. Из дверей дома солдаты Армии освобождения выносили папки с архивами и укладывали в грузовик. Возможно, многое раскроют эти документы о тех преступлениях, которые чинила сайгонская военщина в этом городе. Но вернее всего их просто сожгут, а пепел рассеют в реке Хан.

Распахнулись двери Данангской городской тюрьмы. Тысячи политических узников обрели свободу.

Дананг — это город, имевший большое стратегическое, военно-политическое и экономическое значение в жизни Южного Вьетнама. Здесь находились четыре порта и три аэродрома, способные принимать современные морские и воздушные лайнеры. [207] На аэродромах, захваченных патриотами, — десятки реактивных самолетов ВВС Сайгона. В порту у причалов множество военных и транспортных судов...

...Самолет «Як-40» шел на посадку. Неподалеку от океанского побережья с нежными золотистыми пляжами, у подножия живописной горы Морского облака раскинулся Данангский аэродром — один из самых крупных в Индокитае и Юго-Восточной Азии. Его бетонное полотно толщиной более четырех метров принимало самые современные реактивные самолеты. Еще совсем недавно отсюда поднимались «фантомы» и «скайрейдеры». Посадочные площадки были готовы и для приема американских стратегических бомбардировщиков «В-52». Десять лет назад отсюда взлетал бывший сайгонский «премьер», вице-маршал марионеточной авиации Нгуен Као Ки для бомбардировки территории Северного Вьетнама. Ки похвалялся тогда, что сайгонская военщина нанесет сокрушительный удар по национально-освободительному движению во Вьетнаме. Я вспомнил об этом заявлении марионетки (ныне содержит один из баров в Калифорнии), еще с воздуха оглядывая десятки плененных сайгонских вертолетов и самолетов. Они так и застыли на взлетных полосах, в ангарах и капонирах.

Вот и бетонное полотно. Еще не стерты на аэродроме прежние указатели, оставшиеся от сайгонских времен: «Эскадрилья № 233», а рядом — уткнувшийся носом, беспомощно распластанный бомбардировщик. «Дисциплина — сила армии». И тут же, под этой надписью на стене офицерского клуба, — растоптанный желтый флаг сайгонского режима. Говорят, что он был сорван и расстрелян в упор из автомата одним из бывших сайгонских офицеров, который в числе других 109 600 военных сложил оружие и затем выразил желание служить интересам народа. Дананг сдавали без боя.

От аэродрома до центра Дананга — не более десяти минут езды на автомобиле. Дорога пролегала среди заграждений из колючей проволоки, которой сайгонская военщина обносила концлагеря, военные склады, зоны хранения горючего. Огромные апельсинового цвета баки с надписью «Шелл» подступали к обочине трансиндокитайской дороги номер 1, которая связывает Дананг, расположенный на 16-й параллели, с Севером и Югом Вьетнама. [208]

Более 100 лет назад французские колонизаторы, оценив исключительно важное военно-географическое расположение города, пытались захватить Дананг. Им потребовалось 30 лет, чтобы вынудить императора вьетнамской династии Нгуенов сдать Дананг в концессию. Так город, получивший тогда название «Туран» ("Башня над рекой Хан"), попал с 1888 года под колониальное господство, которое продолжалось более полувека. После 1954 года Дананг стал опорным центром американо-сайгонской военщины.

Именно в Дананге в марте 1965 года на вьетнамскую землю ступили первые морские пехотинцы американского экспедиционного корпуса, оборудовавшие на полуострове Сонча военную базу. Отсюда же, из Дананга, десять лет спустя, в марте 1975 года, эвакуировалось последнее воинское подразделение заокеанских агрессоров. Над бетонными фортами, сторожевыми вышками, аэродромами, портами, радарными станциями, бывшими концлагерями развевались знамена освобождения.

Я шел по улице, носящей имя вьетнамского просветителя Фан Тю Чиня. У бульвара Батьданг, пролегающего вдоль усаженной пальмами набережной полноводной реки Хан, член народно-революционного комитета провинции Куангнам-Дананг Фам Дык Нам рассказал мне о том, как 29 марта над зданием городского муниципалитета знамя Национального фронта освобождения поднял бывший сайгонский капитан медицинской службы, ныне хирург одной из данангских больниц.

Через несколько часов после освобождения в Дананге был создан военно-административный комитет. Он взял в свои руки всю полноту военного, политического и экономического руководства жизнью города. Председателем комитета стал член ЦК Национального фронта освобождения Южного Вьетнама Хо Нгинь, его тремя заместителями — генералы Нгуен Чань и Нгуен Ба Фат, видный южновьетнамский политический деятель Чан Как. Военно-административный комитет объявил, что после нормализации жизни в городе будет создана гражданская народная революционная администрация.

— Мы всегда были далеки от политики. В газетах читали и по радио слышали много страшного о Вьетконге. На протяжении [209] десятилетий, — рассказывала мне пожилая коммерсантка, жена двоюродного брата бывшего вьетнамского императора Бао Дая, — нам говорили: когда придут вьетконговцы, они спалят дома, всех обездолят. Сейчас мы видим обратное. Один из моих домов в Дананге я сдавала американцам, там размещалось консульство. При бегстве из Дананга они не успели вывезти все документы и сожгли мой дом. Когда же город стал свободным, ни одно здание не было разрушено.

Дочь коммерсантам 19-летняя Фыок, студентка Университета Хюэ, познакомила меня с лидерами различных религиозных общин в Дананге. О чем думали и каковы были настроения этих людей, влияние которых на многих данангцев оставалось довольно сильным? (Обратите внимание: я брал интервью далеко не у «вьетконговцев», искал разные мнения.)

Архиепископ католической церкви Нгуен Куант Сюен рассказал о том, как в ночь с 27 на 28 марта в его квартире раздался звонок от командующего первой корпусной зоны генерала Чыонга. Он потребовал срочно собирать вещи и эвакуироваться в Сайгон. Пожилой архиепископ отказался покинуть город.

— Мы заставим вас силой, — кричал генерал, — высылаю наряд солдат!..

Сюен повесил трубку, поцеловал на прощание родных и близких, ушел из дому. Он укрылся у одного из прихожан. И только когда в город вошли части Народной армии, он свободно вышел на улицы Дананга.

— В Дананге более десяти тысяч католиков, — говорил мне Сюен. — И почти все они остались в городе, доказали свое лояльное отношение к новым органам власти.

Глава каодаистской общины{12}, насчитывавшей в городе не менее 12 тысяч человек, Хо Тан Синь, считал, что бегство сайгонской военщины и приход патриотов стали спасением для Дананга. «Мы верим, — подчеркнул он, — что при новой власти никогда иностранные захватчики не ступят на нашу землю. За этой властью — будущее». [210]

...На данангской улице Ли Тхай То в доме номер 139 проживал торговец Чыонг Мац. 28 марта 1975 года под дулами автоматов вместе с тысячью других данангцев он был загнан в трюм баржи, которую взял на буксир эсминец. На его борту белел номер 240.

— При посадке на баржу упали и утонули около пятидесяти человек — главным образом дети, — рассказывал Ман. — Когда баржа удалилась от берега примерно на двадцать километров, сайгонские солдаты бросили людей в открытое море. Три дня и три ночи более тысячи человек, среди которых свыше шестисот детей, оставались без питьевой воды и пищи, были предоставлены воле ветра и волн.

У нас уже не оставалось надежд на спасение, — говорил Ман, — если бы случайно не подобрали нас моряки Армии освобождения.

Склады с оружием под Чамскими холмами

Каменные чамские храмы{13} все ближе подступали к дороге номер 1, как бы возвещая о приближении к Нячангу — главному городу провинции Фукхань. Чамские храмы, насчитывающие до двух тысячелетий, — молчаливые свидетели многочисленных войн, развертывавшихся на этих землях, сменявшихся цивилизаций.

Во всех туристских путеводителях по Индокитаю Нячанг всегда рекламировался как город с золотыми песками пляжей, с живописным устьем реки Кай. Под Нячангом простирались обширные каучуковые плантации, чудесные сады, рощи кокосовых пальм, леса с ценными породами деревьев, плантации сахарного тростника. Но в 60-х город был превращен в военную базу, с многочисленными артиллерийскими позициями, складами, радарными установками. К побережью подходила взлетная площадка военного аэродрома. Золотые пляжи были заминированы, [211] затянуты колючей проволокой. Нячанг при сайгонском режиме считался главным шпионским центром Индокитая. Здесь проходили спецподготовку стажеры из всех стран Юго-Восточной Азии.

После освобождения Нячанга 3 апреля 1975 года — города с 200-тысячным населением, входившего в военную третью корпусную зону Южного Вьетнама, — народная власть приступила к ликвидации последствий войны. За первые месяцы было обнаружено более 3 тысяч мин только на побережье.

В Нячанге, пожалуй, более быстрыми темпами, чем в других городах Южного Вьетнама, нормализовалась жизнь. Это объяснялось тем, что патриоты сумели заблаговременно «поработать» в частях марионеточной армии. Бывший капитан медицинской службы сайгонского режима, а ныне врач-терапевт центральной городской больницы Чан Куи Кан рассказывал мне о том, как вели патриоты подпольную работу среди сайгонских солдат. Сам он окончил медицинский институт и был призван в армию. Однажды в госпиталь при парашютной дивизии пришел старый друг семьи Май Ба и после недолгого разговора сказал:

— Ты помнишь, что перед смертью завещал твой отец? Он пожелал тебе счастья и сказал, что оно возможно лишь в условиях полной свободы и единства Вьетнама. Готов ли ты служить своей Родине?

Кан знал, что Май Ба в начале 50-х годов сражался вместе с отцом в одном полку Народной армии против колонизаторов. Знал, что сайгонский режим заочно приговорил его к смертной казни. Понимал, с каким риском связан его приход в расположение воинской части. Но если Май Ба решился на встречу с ним, то, видимо, это было вызвано особыми причинами. Капитан сознавал, что каждая минута промедления грозила другу отца опасностью. И он спросил:

— Что я должен делать?

— Быть в курсе всех военных планов дивизии и передавать сведения связному, который будет приходить к тебе каждую неделю.

Так произошла вербовка. Не на «материальной» основе. На основе чувства патриотизма, достоинства, чести. [212]

Так Кан встал на путь подпольной борьбы. Его связным оказался молодой лейтенант-пехотинец. Трудно подсчитать, сколько жизней патриотов спас капитан, поддерживавший «дружеский контакт» со старшими офицерами парашютной дивизии. Переброска каждого подразделения, все планы карательных операций попадали в руки патриотов. А когда 3 апреля 1975 года передовые части Народных вооруженных сил вошли в Нячанг, Кан встретил Май Ба — друга и однополчанина отца, который стал одним из руководителей городского народно-революционного комитета.

С апреля 1975-го Нячанг вступил в новую жизнь. На северной окраине города высится древний храм — один из ансамбля башен древнего государства Чампа. Французы называли этот храм «Пох Нагар», вьетнамцы — «Тхиен Иана» — храм «Девушки в небесной одежде». Храм за долгие годы войны не пострадал. Его охраняли и «белые» и «красные». Настоятель, пожилой человек в традиционном коричневом одеянии, поведал древнюю легенду об истории возникновения храма. Когда-то здесь была деревушка Дайдиен. В ней жил старый крестьянин, выращивавший арбузы. Однажды на рассвете он обнаружил, что плоды его кропотливого труда стали пропадать, и решил выследить похитителя арбузов. Ночью при свете луны он неожиданно увидел девочку удивительной красоты. Старик привел малышку домой и удочерил. Спустя несколько лет началось сильное наводнение. Спасаясь от разбушевавшихся вод, девушка обнаружила на небольшом холме сандаловое дерево с дуплом. Иана — так звали девочку — взобралась на дерево и проникла в дупло, из которого не смогла выбраться. Люди пытались помочь ей, но были не в силах разбить ствол.

Об этой истории прослышал принц Северного моря Бакхай. Он приехал в деревушку и едва прикоснулся к стволу сандала, как тот приобрел чарующий запах. Принц велел погрузить ствол в свою колесницу и увез во дворец.

Вечером, как только поднялась луна, из ствола появилась прекрасная девушка — Тхиен Иана. Она полюбила принца и согласилась стать его женой. Но перед свадьбой пожелала девушка непременно посетить приемного отца из деревни Дайдиен. Принц согласился. Но старик умер, не дождался приемной дочери. [213] Иана в память о нем поставила храм, а затем обхватила руками шею аиста, жившего на доме отца, и улетела в поднебесье. С тех пор люди так и стали называть этот храм — храм «Девушки в небесной одежде».

Переборки храма сделаны из ценного сорта дерева чам хыонг, который сейчас уже редко встречается во вьетнамских лесах. Это дерево выделяет ароматные смолы, имеющие целебные свойства. С давних пор дерево чам хыонг — дерево Ианы используется в народной традиционной медицине. Иана — «Девушка в небесной одежде» стала «покровительницей ценных пород деревьев» в районе Нячанга, таких, как черное, тик, камсе. Тхиен Иана «покровительствует» десяткам лекарственных трав, которые используются фармацевтами. Из растения ты би делаются дезинфицирующие средства. Листья травы са используются для лечения гриппа, воспаления легких. Многие ценные лекарства приготавливаются из листьев табака, лимона, корней и молодых побегов бамбука, нян сама — вьетнамского женьшеня. Наиболее ценным считается длинный желтый женьшень. Здесь же приготавливается и знаменитая вьетнамская тигровая мазь. Лучшей считают мазь, которую вываривают из костей убитого тифа.

Если вы спросите нячангца, чем славен его город, он непременно ответит: историческими памятниками чамской культуры, лекарственными растениями и богатствами морского побережья. Сколько тайн хранят океанские волны, омывающие на протяжении более 200 километров берега провинции Фукхань! Почему американцы не бомбили Нячанг? Конечно, не из сострадания к памятникам национальной культуры вьетнамского народа, не из-за боязни вызвать гнев религиозно настроенного населения в зонах чамских храмов, а из-за того, что оставили здесь самые крупные склады.

Храбрые, как птица квэи

На запад от Нячанга дорога устремляется в глубь Индокитайского полуострова на Центральное плато — Тэйнгуен. Если верить древним легендам, которые можно услышать и сейчас, в [214] селениях народности раде, на склонах хребта Чыонгшон люди жили еще многие тысячелетия назад и спаслись от всемирного потопа на огромных барабанах.

Писатель Нгуен Туан, от которого я услышал не одну легенду о Тэйнгуене, однажды сказал с улыбкой:

— Спроси у любого старца, верит ли он в свои легенды. Тот ответит, что верит лишь тогда, когда их слагает. Тем не менее доподлинно известно, что на земле Тэйнгуена еще во втором тысячелетии до нашей эры уже были поселения древних предков местных народов.

В джунглях Тэйнгуена вьют гнезда красивые птицы квэи, согласно поверьям — мудрые и храбрые. Может быть, поэтому наивысшей похвалой в устах горцев звучат слова: «Человек мудрый и храбрый, как птица квэи».

С таким человеком меня познакомили дороги Южного Вьетнама. Его имя — И Бих Алео. Когда я попросил его рассказать о себе, он ответил:

— Ну что же, слушайте. Но это будет долгий рассказ. Семьдесят два года назад в джунглях у небольшой деревушки Буонниенг уезда Банметхуот провинции Дарлак поймали белого слона. Его принесли в дар влиятельному вождю племени эде, у которого только что родился сын. Люди били в гонги, чтобы все знали о радости в семье Алео. Мальчика назвали И Бих Алео.

— Я вырос среди гор и джунглей, где цвели белые цветы пиаропанг, — рассказывал Алео. — Родители отдали меня в школу, а затем в военное училище. Вскоре мне было присвоено первое офицерское звание французской колониальной армии.

С детства молодому горцу прививалось представление о мире как царстве доброты и честности. Его учили уважать людей, беречь все живое. В колониальной армии он познал обратное: жестокость и подлость, ложь и коррупцию. Ум и сердце горца жаждали борьбы против несправедливости. И когда в начале 40-х годов во Вьетнаме стало шириться национально-освободительное движение во главе с фронтом Вьетминь, Алео установил связь с патриотами. С лета 1945 года бывший вождь горцев из племени эде стал руководителем вооруженного восстания в Банметхуоте. Местные жители доверили ему пост командира региональных повстанческих войск на перекрестке трех стратегических [215] дорог, соединяющих южные районы Вьетнама, плато Тэйнгуен и Камбоджу. После Августовской революции И Бих Алео был избран членом народно-революционного комитета провинции Дарлак.

В конце 1945 года на плато Тэйнгуен вновь вспыхнула война: против слабовооруженных горцев были брошены французские парашютисты, солдаты в красных беретах, танки.

— Иногда одна винтовка приходилась на семь-восемь бойцов, — вспоминал Алео. — Наши части были разбиты, а я арестован и приговорен к смертной казни. И тогда в мою защиту выступило население Тэйнгуена. Колонизаторы вынуждены были изменить приговор. Меня ожидала пожизненная каторга.

Пять лет и семь месяцев томился Алео в тюрьме. В 1951 году колонизаторы, желая удержаться во Вьетнаме, предприняли попытки сформировать туземную армию из горцев и стали заигрывать с вождями малых народностей Тэйнгуена.

— Оставлять меня в тюрьме в этих условиях для колонизаторов было опасно, — продолжал Алео. — Моего освобождения требовало все население Тэйнгуена, включая и многих вождей племен. Я вернулся в сентябре пятьдесят первого в родное селение, восстановил связь с партизанами. В 1958 году на плато возникло движение за автономию Тэйнгуена, и я стал его руководителем.

— В феврале шестьдесят первого, — вспоминал Алео, — мы начали формировать воинские подразделения, которые вошли в Народные вооруженные силы освобождения плато Тэйнгуен. За годы войны у нас выросли такие герои, как Пи Нанг Так — из народности радлаи; А Нун — пако, зиарай Эет... Как храбрая птица квэи не отступает перед врагом, так и эти бойцы не отступили перед тяжелыми испытаниями войны.

...Моросил мелкий дождь, который так страшен в горах Чыонгшон. Дорога взлетала с перевала на перевал. Она была настолько скользкой, что казалось, сделаешь шаг, непременно упадешь. Но люди шли, и каждый из них нес груз в 60-70 килограммов. Среди них был А Нун. Долгие годы дороги и горы были для него и домом, и полем боя. Когда ему становилось особенно трудно, он говорил себе: «Если ты стал солдатом, то иди до конца, не сгибай головы». [216]

...Шестнадцатилетним юношей А Нун вступил в армию патриотов. Хотел сражаться, но был направлен в транспортные части. «Доставка грузов — это тоже фронт, — говорил ему Алео. — В атаке ты видишь противника, здесь же ты вступаешь в бой не только с противником, но и с самим собой». Временами А Нуна оставляли силы, казалось, еще один шаг — и он рухнет на землю. Ноги становились ватными, деревенели руки, шея, темнело в глазах. Но надо было идти вперед. Во что бы то ни стало — только вперед. Его грузы были нужны бойцам, жителям освобожденных районов Тэйнгуена. И А Нун шел. За восемь лет службы в транспортных частях этот юноша перенес свыше 150 тонн грузов, прошагал сотни километров через перевалы и джунгли, реки и переправы. Ему было присвоено звание Героя Армии освобождения. Он стал одним из героев, воевавших в группе войск «Чыонгшон « — в районе системы дорог, называвшейся западной печатью «Тропой Хо Ши Мина». Из нескольких узких промежуточных дорог была создана стратегическая артерия, которая затем превратилась в завершенную систему магистралей. Это была не просто транспортная линия, «Тропа Хо Ши Мина «стала символом. Ее нередко сравнивали с матерью, которая отдаю все, чтобы дети познали славу. Мать не требовала похвал. Она выполняла свою святую миссию. «Тропа Хо Ши Мина жила благодаря тысячам А Нунов».

А Нун считал себя учеником Алео. Ученика и учителя я встречал после освобождения Южного Вьетнама, а затем видел в Ханое, когда проходила сессия Национального собрания объединенного Вьетнама.

— Старые люди уходят из жизни, — говорил мне Алео. — Важно, что они оставили потомкам после себя. Подлинную цену наследства устанавливают последующие поколения... [217]

 

 

Глава VII.
Рассвет над Сайгоном

— Долгие годы Сайгон ожидал своего нынешнего названия. Город Хошимин. Еще в январе 1946 года на второй сессии Национального собрания первого созыва один из депутатов предложил дать Сайгону имя первого президента ДРВ. Предложение было принято единогласно. Но лишь почти тридцать лет спустя после победного завершения операции «Хо Ши Мин» — полного освобождения Юга этот крупнейший город страны обрел право носить имя великого сына вьетнамского народа. Новое название Сайгона — Хошимин — было официально утверждено второго июля тысяча девятьсот семьдесят шестого года на первой сессии Национального собрания единого Вьетнама.

Трудно подсчитать, сколько раз я бывал в городе Хошимин в разные годы. Но всегда вспоминаю о первом приезде сюда сразу после освобождения Сайгона.

Тогда, в мае 1975 года, самолет «Ил-18» делал круг за кругом, прежде чем приземлиться на аэродроме Таншоннят. С воздуха Сайгон по своей форме чем-то напоминал гигантскую рыбу. Ее «голова» устремлена на восток — в сторону моря, а огромный раздваивающийся «хвост», словно стрелки компаса, указывал [218] на запад. Сравнение города с рыбой возникло не случайно. Оно подсказано самим видом Сайгона, зажатого со всех сторон водой: на востоке — рекой Сайгон; притоками Меконга на севере — Тхинге и Хокман; на западе — Танбинь и Биньтянь; на юге — широкой лентой реки Нябе.

Аэродром Таншоннят впервые после освобождения принимал самолет с иностранцами. На борту нас было 28 человек — журналисты и дипломаты различных стран и континентов. Перед нами открывался Сайгон. Пропаганда неоколонизаторов создавала вокруг этого города «миф процветания», а на деле Сайгон погибал. Погибал от наркомании, разврата, воровства, коррупции. Утро 30 апреля 1975 года — победа революции перевернула старый Сайгон.

Таншоннят всего через несколько часов после бегства из Сайгона главарей марионеточного режима. Повсюду разбросаны бутылки из-под пива, джина и виски. То здесь, то там валялись на земле офицерские мундиры, воинские нашивки, медали, ордена. На одной из стен аэровокзала — карта города, его одиннадцати районов и пяти прилегающих уездов. Дожидаясь отправки автобуса, я принялся изучать карту. Вот он — Сайгон — этот гигантский город, раскинувшийся вместе с предместьями Шолоном и Зядинем на территории более тысячи квадратных километров, город с населением около четырех миллионов человек. Разглядывая карту, я искал и находил названия, связанные с первыми историческими упоминаниями о Сайгоне, относящимися к началу XVII века. Именно тогда в дельте Меконга стали обосновываться вьетнамские поселенцы, стремившиеся избежать кровопролитных междоусобных войн королевских династий Чинь и Нгуен. В разное время город, прежде чем стать Сайгоном, носил различные названия — Зядинь и Танбинь, затем Рынггон, Сайкон, Беннге, Тхайгон... Первые военные укрепления возникли здесь в междуречье в 1790 году. Под защиту каменных стен потянулись в Сайгон богатые торговцы. Так Сайгон становился Сайгоном, одним из самых густонаселенных городов Вьетнама...

Но, конечно, старых вьетнамских названий оставалось на карте немного. Впрочем, и не могло быть иначе. Почти столетие [219] Сайгон пребывал под властью колонизаторов, империалистов, марионеточного режима... При колонизаторах улицы, бульвары, мосты носили имена французских генералов, маршалов, губернаторов. При Нго Динь Зьеме названия устанавливались по личному усмотрению диктатора. При Тхиеу возводились воинственные монументы, якобы превозносившие силу и власть сайгонского оружия.

В вестибюле аэродрома я захотел сделать фото на память, но подошел солдат с автоматом и запретил.

— Почему? — удивился я. — Все это снято и сфотографировано американцами сотни раз. А я русский...

— Неважно, — резко оборвал солдат. — Это все теперь наше и снимать нельзя!

...Знакомство с аэровокзалом неожиданно прервал голос за спиной:

— Что? Определил, где центр Сайгона? Покажи на карте Дворец независимости!

Я обернулся. Передо мной был Бонг, мой старый верный друг, известный вьетнамский писатель Нгуен Ван Бонг. Он же — Чан Хиеу Минь. Мы обнялись.

— Но как мне здесь тебя называть? — выпуская из объятий друга, спохватился я. — Каким из двух имен?

— Теперь как хочешь, — рассмеялся Бонг. — Победа пришла окончательно. В конспирации уже нет необходимости. Когда мы расставались в Ханое перед началом всеобщего восстания 1968 года, я уходил на Юг как писатель Чан Хиеу Минь. Теперь, после освобождения Бонг и Минь стали, как видишь, одним лицом! Обязательно заведу визитную карточку, на одной стороне напишу: «Нгуен Ван Бонг — автор романа «Буйвол», а на другой «Чан Хиеу Минь» — автор повести «Вот он — наш Сайгон», разведчик.

Шофер автобуса дал сигнал.

— Скорее в путь, — слегка подтолкнул меня Бонг. — Сейчас ты увидишь наш Сайгон своими глазами. А вечером встретимся в гостинице «Мажестик».

Сайгон буквально обрушился на нас шумом тысяч мчащихся с бешеной скоростью мотоциклов, криками рикш, пронзительным скрипом тормозов автомобилей. Перед почтой, мэрией, [220] бывшим президентским дворцом, каждым административным зданием еще не были разобраны заграждения из колючей проволоки.

* * *

...Давным-давно, в 1956 году, Иветта Ивановна Глебова, наша преподавательница вьетнамского в Московском государственном институте международных отношений, принесла в аудиторию гранки своего перевода повести Нгуен Ван Бонга «Буйвол». Это было первое крупное произведение писателя, издавшего повесть в 1952 году и получившего за нее литературную премию Ассоциации культуры Вьетнама. Так Нгуен Ван Бонг стал одним из первых лауреатов этой премии, а повесть «Буйвол» — первым крупным произведением вьетнамской литературы, изданным в Советском Союзе.

Мы спросили тогда Иветгу Ивановну: «Почему ваш выбор пал именно на эту повесть?» Она ответила: «Когда поработаете во Вьетнаме, поймете, что буйвол для вьетнамского крестьянина — величайший символ. Это не просто животное, это все: и урожай риса, и спасение от голода и феодальной кабалы, и борьба за землю, за жизнь. Во время войны Сопротивления крестьяне прежде всего берегли буйволов. Они знали, что враг стремится уничтожить рабочий скот и обречь население на голод».

За «Буйволом» последовали новые повести Нгуен Ван Бон-га: «Огонь в очаге» (1955) и «Таблички на полях» (1955), сборники рассказов и очерков — «Старшая сестра» (1960) и «Вступая в новую весну, идущую с Юга» (1961), сценарий «Дорога на Юг» (1963). А потом наступило долгое молчание. Неужели Нгуен Ван Бонг перестал писать?.. Помню, как в 1968 году, в самый разгар американской агрессии, в ханойской гостинице «Тхонгнят», в моем номере 112 Нгуен Ван Бонга заключал в свои крепкие объятия Леонид Сергеевич Соболев.

...Американская агрессия продолжалась. Бомбардировщики «В-52» разрушали города и селения Северного Вьетнама, напалмом выжигали нивы, засыпали джунгли, поля, деревни отравляющими химическими веществами. В центральных районах страны, где неподалеку от океанского побережья, в провинции [221] Куангнам-Дананг, затерялось родное селение Бонга, были созданы интервентами так называемые «зоны выжженной земли». Несколько северное Куангнам-Дананга колючая проволока и минные поля «линии Маккамары», проходившей по южной части демилитаризованной зоны, по замыслам вашингтонских стратегов, должны были увековечить раздел Вьетнама...

Здесь, у 17-й параллели, высвобожденных районах Южного Вьетнама состоялась наша неожиданная встреча. Главный редактор газеты «Освобожденный Куангчи» Ле Нием (тот самый, что работал в Виньлине в 60-х годах) разостлал циновку у самой обочины дороги, вытащил солдатский кисет.

«Перекурим, пока не подъедет Чан Хиеу Минь», — предложил он.

Мне было известно имя этого человека по репортажам и рассказам, печатавшимся в газетах и журналах, выходивших на Юге Вьетнама. Он писал о том, как в боях закалялись кадры революционеров, партизан, солдат Народно-освободительной армии, всех борцов за единство Вьетнама.

Рядом, обдав нас красной дорожной пылью, затормозил старенький, с продырявленными крыльями фронтовой джип. Дверцы распахнулись, и из автомашины выскочили трое молодых военных, затем вылез человек в штатском. На нем был клетчатый партизанский шарф, а на голове — яркая, я бы сказал, ковбойская шляпа. Все четверо спустились к реке, с наслаждением ополоснули руки и лицо.

— Вот он и приехал! Сейчас я тебя познакомлю с Чан Хиеу Минем, — улыбаясь, сказал Ле Нием. — Остроумнейший и добрейшей души человек, прекрасный собеседник, великолепный психолог и знаток обычаев Севера, Центра и Юга Вьетнама, — наблюдая за поднимавшимися по крутому склону людьми, говорил Ле Нием. — Он совсем недавно вернулся из Сайгона и расскажет тебе о происходящих там событиях. Он — человек «с места». И не такой уж простой...

Через несколько секунд военные и человек в штатском уже стояли на дороге с Ле Ниемом. Затем после традиционных приветствий настал и мой черед. Передо мной был... Нгуен Ван Бонг!..

«О том, что у одного человека два имени, ты сможешь написать лишь после войны, после нашей победы. А пока во Вьетнаме [222] есть два писателя: Бонг — на Севере и Минь — на Юге! Запомни это!» — сказал он мне. И в глазах его вновь заиграла столь знакомая мне озорная веселость. (Ныне Бонг тяжело болен. Практически потерял зрение.)

Мы проговорили всю ночь. Огромная луна заливала землю таким ярким светом, что казалось, я могу различить каждую морщинку, появившуюся на лице друга после нашей последней встречи. Но все тот же прищур глаз, те же непокорные жесткие волосы, та же красочная речь. Он рассказывал мне о своей жизни среди партизан и подпольщиков, о рейдах в Сайгон, о потерях боевых друзей и обретении новых товарищей — верных бойцов революции. Утром мы простились, и Бонг протянул мне небольшую книжечку, на которой была надпись: «Другу и брату».

Он уехал, красная пыль клубилась из-под колес джипа. В тот же день я прочел его книгу «Вот он, наш Сайгон!». В очерках о патриотах, бойцах сайгонского подполья писатель словно утверждал мысль о неизбежности победы и освобождения Сайгона. Впрочем, до полного освобождения Юга ему предстояло еще жить, сражаться и писать в течение нескольких, лет.

Белое платье

— О чем ты сейчас пишешь? — спросил я как-то Бонга.

— У меня сложилась привычка не рассказывать о своих ненаписанных работах. Но для тебя скажу — повесть «Белое платье» (перевел Евгений Глазунов). В ее основу положена подлинная история сайгонской школьницы Нгуен Тхи Тяу. За участие в революционной борьбе девушка была арестована и брошена в тюрьму. Но ничто не могло сломить патриотку, она не выдала своих товарищей. В тюремной камере на черной стене она вывела строки своих первых в жизни стихов:

Я недолго носила мое белое платье,
Боль, беда и насилие камнем пали на счастье.
Но запачкать не в силах вражье зло и ненастье
Нашей гордости символ — это белое платье. [223]

— Белый цвет, — продолжал Бонг, — с давних времен считается во Вьетнаме символом душевной чистоты и верности. Впрочем, у нас это еще и цвет траура. В борьбе за свободу и независимость страны погибло много наших людей.

Всегда, когда бывает тяжело, надо не забывать, что на смену скорби и боли непременно придет добро и радость. Перевернется страница жизни, и перед человеком откроется день, залитый солнцем.

* * *

Сразу после освобождения Сайгона 30 апреля 1975 года писатель Чан Хиеу Минь вошел в президентский дворец вместе с первыми бойцами Народно-освободительной армии. Танк Народной армии под номером 879 взломал чугунные ворота президентского дворца и остановился перед входом. В Белом зале в глубоких креслах, стоявших на огромном ковре ручной работы, на котором было выткано слово «тхо» — «долголетие», сидели 44 последних сайгонских министра, возглавляемых Зыонг Ван Минем. И Бонг, бывший южновьетнамский писатель, тоже Минь, стал свидетелем этого исторического момента, который он описал в очерке, напечатанном в газете «Ван нге» ("Литература и искусство"), главным редактором которой он стал после победы и объединения страны.

«Генерал Зыонг Ван Минь, или Большой Минь, так называли его в западной печати, поднялся навстречу офицеру Народной армии и сказал: «С самого утра мы с нетерпением ждем вас, чтобы выполнить процедуру передачи власти». Офицер ответил ему: «Вся полнота власти перешла к восставшему народу. Прежней администрации больше не существует. Поэтому невозможно передать то, чего уже нет». Во всех ста залах и сорока подземельях дворца находились солдаты Народной армии»...

Рано утром мы с Бонгом шли по южновьетнамской столице на парад Победы. По центральным улицам Сайгона, громыхая, двигались танковые колонны, артиллерийские дивизионы, сжимая в руках автоматы, маршировали воины Народной армии и вчерашние партизаны. Я глядел в лица солдат и невольно вспоминал рассказ Нгуен Ван Бонга «Как я стал бойцом Народно-освободительной [224] армии». Теперь бойцы эти достигли поставленной цели, завершили операцию «Хо Ши Мин», добились полного освобождения своей родины. Передо мной проходили герои очерков Бонга, его книги «Вот он, наш Сайгон!». Писатель наделил их честностью, романтичностью, мужеством, чистотою помыслов. Теперь они перед нами, но уже в Сайгоне...

От парламента улица Тызо-Катина устремлялась к небольшой площади с главным кафедральным собором, построенным еще в конце прошлого века. Отсюда до Дворца независимости, где свыше двух десятилетий властвовали марионеточные «президенты», всего несколько сот метров. Колючая проволока перед входом раздавлена гусеницами танков.

— Проход во Дворец только по специальным пропускам, — остановил нас солдат с автоматом наперевес.

Вечером, встретившись с Бонгом и получив специальное удостоверение, мы вновь отправились к президентскому дворцу.

— Ты знаешь, как в народе нарекли это здание? — спросил писатель. — «Дворцом вина и опавших листьев». Здесь заседали главные казнокрады и прочие предатели интересов народа. Диктатор Нго Динь Зьем решил превратить дворец в ультрасовременное здание. Оно должно было стать «символом нерушимой сайгонской буржуазной диктатуры». Но пока архитектор Нго ВьетТху вынашивал проекты «нерушимого здания», был сброшен во время путча генералов первого ноября 1963 года и убит сам диктатор Зьем. Но дворец все-таки построили и открыли в феврале 1966 года. Девятнадцать месяцев спустя президентское кресло занял Нгуен Ван Тхиеу, получивший прозвище «сморчка в брюках галифе, набитых долларами». От этого у галифе большие карманы. У тебя есть кусочек галифе? — острил Бонг, смеялся и добавлял: — У меня нет и лоскутка...

Этот «сморчок» Тхиеу появился на свет по традиционному Лунному календарю в год Крысы, — улыбнулся Бонг. — Тысяча девятьсот семьдесят пятый год — не символично ли! — был годом Кошки. И Кошка покончила с Крысой. Уже в марте и начале апреля, в ходе всеобщего народного восстания и наступления патриотов, стал рушиться военно-административный аппарат Сайгона. Один за другим реакционеры оставляли города, в паническом бегстве устремлялись они в дельту Меконга. Последняя [225] ставка делалась на Сайгон. Но сгрудившаяся здесь армия, хотя и насчитывала сотни тысяч солдат и офицеров, уже не представляла боевой силы. Заговоры вспыхивали даже против самого «сморчка-президента».

8 апреля 1975 года сайгонский летчик с базы Бьенхоа поднял в воздух «Фантом Ф-5» и в 8 часов 30 минут пытался бомбить резиденцию Тхиеу — Дворец независимости, расположенный в первом сайгонском округе на площади 12 гектаров.

Этот район города всегда считался самым фешенебельным. Здесь располагались основные министерства, дипломатический квартал. Утром 8 апреля чиновники и западные дипломаты стали свидетелями оглушительного взрыва. Черные клубы дыма окутали дворец. Это покушение на Тхиеу стало четвертым по счету за конец марта — начало апреля 1975 года. Телефонная связь с президентским дворцом была прервана. Только через полчаса после налета полицейская машина марки «додж», на которой был установлен громкоговоритель, пронеслась по центральным улицам южновьетнамской столицы и диктор сообщил, что Тхиеу жив.

Один из журналистов, оказавшийся в зоне «резиденции президента», был арестован. Разговаривая со своим коллегой, он неосмотрительно сказал, что «прошло всего десять дней, как Тхиеу превратил свой дворец в осажденную крепость, повсюду установил пулеметные точки. Но он не догадался защитить свое логово с воздуха». Достаточное основание для ареста.

С 8 апреля в Сайгоне было объявлено о введении чрезвычайного положения и круглосуточного «комендантского часа». Но все эти меры уже были бесполезны. В понедельник, 21 апреля, в 18 часов диктатор объявил о своей отставке. В предшествовавшие дни он буквально обрывал телефоны, связывавшие дворец со столицами 13 государств мира. Во всех четырех парадных залах «madame"-президентша давала приемы для иностранцев в надежде выгоднее оговорить условия и место будущего прибежища. Но торг был прерван неумолимо быстрым развитием событий. Тхиеу столь поспешно бежал из Сайгона, что даже забыл во дворце свою любимую трость и генеральскую фуражку...

21 апреля в Сайгоне власть перешла в руки вице-президента Чан Ван Хыонга, который уже около десяти лет с помощью Тхиеу [226] не сходил с политической арены. Но не передачи власти одним временщиком в руки другого, а безоговорочной капитуляции требовал восставший народ Юга Вьетнама. Радиостанция «Освобождение» открыла в те дни специальные передачи для солдат и офицеров, полицейских и моряков сайгонского режима. Им предлагалось переходить на сторону народа, обуславливались пароли и позывные. Например, корабли сайгонского флота должны были поднимать зеленые флаги, зачехлять орудия и каждые 15 минут выпускать в воздух зеленые ракеты. В ночное время каждые 15 секунд корабли должны подавать сигналы светом прожекторов.

Многие сайгонские военные откликнулись на призыв и перешли с оружием в руках на сторону патриотов. Примечательно, что так называемая отставка Тхиеу практически совпала с падением последнего опорного пункта сайгонского режима — города Суанлок. Путь на Сайгон был открыт.

В это же время военные корабли патриотов заняли маленький атолл Сонгтутай в группе островов Спратли, расположенных в Южно-Китайском море, и подняли на нем флаг Временного революционного правительства. Острова Спратли входили в состав французского Индокитая с 1933 года, но на этот архипелаг претендовал еще и красный Китай.

...24 апреля части армии освобождения находились уже на подступах к Сайгону. 26 апреля подал в отставку и Чан Ван Хыонг. Ночью 27 апреля так называемое сайгонское Национальное собрание 134 голосами приняло его отставку, 71 -летний Чан Ван Хыонг, которого называли «мрачной тенью черного диктатора Тхиеу», получил еще одно прозвище — «неудачливый пятидневный президент».

28 апреля власть была передана генералу Зыонг Ван Миню — «Большому Миню». Один из советников генерала сказал «новому президенту": «Чем быстрее в Сайгон войдут войска Временного революционного правительства, тем лучше будет для нашей страны». Минь лишь взглянул на советника и ничего не ответил. Через несколько часов стало известно, что «президент» предложил американскому посольству вывезти в 24 часа весь свой персонал из Южного Вьетнама. [227]

Соединенные Штаты ускоренными темпами вели эвакуацию своих сотрудников и приближенных к ним южновьетнамцев. С аэродрома Таншоннят каждые 45 минут взлетали самолеты, переполненные заокеанскими «советниками» и марионетками.

— К двадцать девятому апреля Южный Вьетнам уже покинули многие бывшие лидеры сайгонского режима, — продолжал Бонг, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж президентского дворца. — Более тонны золота и драгоценностей успел переправить только на Тайвань бывший диктатор Нгуен Ван Тхиеу. Разведка Фронта пыталась этому воспрепятствовать, но не смогла. Поданным приближенных к «президенту», он награбил около шестнадцати тонн различных ценностей. Бежали из Вьетнама и бывшие «премьеры» Нгуен Као Ки, Чан Тхиен Кхием и другие. В три часа тридцать минут утра тридцатого апреля с крыши посольства США покинули Сайгон на вертолетах посол Мартин и еще сто двадцать четыре американца. Это был уже конец старого Сайгона. Один американский вертолет разбился.

В город со всех сторон входили части патриотов. В 9 часов 25 минут утра во дворец пришло сообщение, что 5, 18, 22 и 25-я дивизии сайгонского режима разгромлены, атакован аэродром Таншоннят, танки приближаются к центру города... После этого Большой Минь объявил по радио о сдаче столицы. Он обратился с призывом к сайгонский войскам прекратить сопротивление и сложить оружие. 30 апреля в 12 часов 30 минут в президентском дворце собрались фактически все члены сайгонского правительства.

...Бонг задумчиво смотрел в окно на зеленую аккуратно подстриженную лужайку перед дворцом и вспоминал:

— Министры старались сохранять видимость достоинства и спокойствия. В 13 часов 30 минут Большой Минь обычно обедал. И в этот день с утра для «президента» было заготовлено меню: печень в женьшеневом соусе, крабы, вермишель с креветками... Но обед не состоялся. В 14 часов 30 апреля 1975 года официальный представитель революционных властей принял безоговорочную капитуляцию марионеточной армии и администрации. С этого момента началась новая страница в истории [228] Дворца независимости, ставшего главной резиденцией военно-административного комитета, штаб-квартирой революции в Сайгоне.

Через несколько дней я вновь пришел во Дворец независимости. Председатель военно-административного комитета города принял меня в том же самом зале, где проходила капитуляция сайгонского режима. Под ногами тот же самый ковер со словом «тхо» — «долголетие». Председатель говорил о задачах, вставших перед народной властью сразу же после освобождения города.

— Представьте себе, какое «наследие» оставил сайгонский режим: трудно и вообразить, что в одном только этом городе около четырехсот тысяч человек больны туберкулезом, лепрой и другими социальными болезнями, сто тысяч наркоманов, триста тысяч проституток и других деклассированных элементов, огромная масса безработных, около миллиона бывших солдат и офицеров, которых следовало поставить на особый учет. В этих сложных условиях необходимо поддерживать строгий революционный порядок и безопасность, нормализовать экономическую жизнь города, пустить в ход промышленные предприятия, провести работу среди бывших солдат, офицеров, служащих сайгонского режима, членов буржуазных партий. Подход к каждой социальной группе, отдельным лицам должен быть сугубо дифференцированный и справедливый. Более того, следует срочно наладить снабжение города продовольствием, предоставить транспортные и другие средства для возвращения в родные места беженцев. Если исходить из жилищного фонда Сайгона, оптимальная численность населения должна быть примерно два — два с половиной миллиона. Сырья для промышленных предприятий остается на 2-3 месяца. А в городе — около 4 миллионов человек.

Рикша в оборванной рубашке, мальчуган с культями рук и буржуа в белоснежном костюме и галстуке-бабочке... Их можно было видеть на каждом перекрестке бывшей улицы Катина, на которой сохранялись все 63 бара, переполненные уголовниками и наркоманами. Рядом с фешенебельными кварталами, зелеными широкими бульварами пролегали словно зажатые в тиски из камня и гофрированного железа закоулки, в которых нелегко [229] разминуться и двум прохожим. К топким берегам каналов и зловонных проток прилипли хижины бедняков, над которыми никогда не шумела крона деревьев. Здесь безгранично властвовали болезни и нищета, голод и антисанитария.

Каждый день приходили в Сайгонский порт суда, доставлявшие продовольствие, возвращающихся в города беженцев. Транспортные корабли везли в Сайгон заключенных, томившихся в «тигровых клетках"{14} Кондао. Я был свидетелем возвращения узников.

К шестикилометровым причалам Сайгонского порта подходили корабли бывшей сайгонской армии. Стал на прикол военный корабль под номером «Н-602». В последние дни войны, выполняя приказ сайгонского командования, этот корабль взял курс на Филиппины. «В открытом море, — рассказывал капитан корабля, — мы получили по рации приказ народно-революционных властей вернуться в Сайгонский порт. Я довел этот приказ до сведения команды, которая потребовала, чтобы был поднят белый флаг. Корабль вернулся в Сайгон. Все моряки зарегистрировались в военно-административном комитете...»

* * *

Первый праздник и парад Победы состоялись в городе Хошимин, как и во всем Вьетнаме, 15 мая 1975 года. В течение нескольких часов по площади перед дворцом, по проспекту 30 апреля шли танковые и ракетные дивизионы, зенитные и артиллерийские части, пехотинцы и партизаны. С раннего утра на площадь перед Дворцом независимости и к проспекту 30 апреля, названному так в честь дня освобождения Сайгона, потянулись [230] сотни тысяч людей. На лицах одних — счастье, радость обретенной новой жизни. На лицах других — по меньшей мере любопытство, стремление увидеть тех, кто выстоял в борьбе против империалистической агрессии, сломил сайгонский государственный механизм.

И конечно, здесь же на площади были и те, кто еще недавно как огня боялся Вьетконга. Словно иглы, впились их тревожные взгляды в ряды бойцов Народной армии. Мозг представителей так называемого среднего класса был весь еще во власти страха перед «кровавой баней», неизбежность которой в случае прихода в Сайгон Вьетконга пророчила реакционная пропаганда. Но, конечно, ни о какой «кровавой бане» не могло быть и речи. Однако страх заставлял все же мещанина и обывателя прятаться за ставнями окон, не находя в себе сил выглянуть на улицу.

Сейчас о тех днях говорят разное. Но я видел Сайгон без «кровавых бань». Я свободно один ходил по Сайгону и ни разу не был остановлен патрульными службами...

* * *

— Это было относительное спокойствие и порядок, — говорил мне работник реввоенсовета Ты Конг, — мы понимали, что за короткий срок невозможно в корне покончить с социальными язвами, развивавшимися в течение десятилетий. Но шаг за шагом новое брало свое. И большой вклад в это исключительно важное дело вносили бывшие подпольщики — бойцы невидимого фронта.

...Их имена долгие годы были неизвестны. В досье сайгонской жандармской охранки, в полицейских участках лежали фотографии многих бойцов сайгонского подполья, и под каждым снимком следовал длинный перечень псевдонимов, а на месте подлинного имени, как правило, стоял прочерк.

Одни подпольщики оставались неуловимыми. Другие погибали, демонстрировали примеры несгибаемого мужества, непреклонного стремления к свободе. Имена подпольщиков Нгуен Ван Чоя, пытавшегося взорвать мост, по которому должен был проехать бывший министр обороны США Макнамара, Ле Ван Вьета, зверски замученного на Пулокондоре, ныне стали [231] известны всему миру. Тогда во Вьетнаме не присваивали бойцам невидимого фронта даже посмертно звания героев, но они стали подлинными народными героями.

Взрывы на сайгонском аэродроме Таншоннят, атака на американское посольство и организация восстания весной 1968 года; изъятие секретных военных документов из генерального штаба сайгонской армии и, наконец, подготовка вступления Народных вооруженных сил в столицу Юга... Разве можно перечислить все то, что совершено бойцами сайгонского подполья, или, как было принято их называть, «солдатами специального назначения».

Организаторы подполья были оставлены в городе на Меконге еще в 50-х годах. Сотни других подготовлены революционерами во времена, когда почти 650-тысячный американский экспедиционный корпус топтал землю Южного Вьетнама. Подпольщики вынесли тяжелейшую борьбу и первыми встречали 30 апреля 1975 года танковые и пехотные колонны Народной армии, входившие в Сайгон. Последний приказ, полученный бойцами специального назначения из Центра и четко выполненный ими, был: обеспечить безопасность мостов, основных транспортных артерий, предотвратить взрывы на улицах, осуществить захват секретных документов, списков агентуры, оставленной американо-сайгонской военщиной.

Многие бойцы сайгонского подполья обрели после освобождения города качественно новые функции. Они стали представителями органов народной власти, служб по поддержанию общественного порядка и безопасности. Великолепно знавшие город и его население, досконально изучившие методы сайгонской охранки, бывшие бойцы невидимого фронта превратились в надежных, опытных защитников завоеваний революции, обеспечивающих в городе Хошимин нормальную жизнь, раскрывших и раскрывающих заговоры реакционеров.

* * *

Невысокий человек в форме подполковника подошел к карте Сайгона, что висела на втором этаже особняка, еще недавно принадлежавшего бывшему сайгонскому «премьеру» Чан Тхиен Кхиему. Подполковник всматривался в крупномасштабную карту [232] города. Извилистые ручейки и прямые линии улиц, круглые пятна площадей и голубые ленты реки Сайгон, множество ее притоков и каналов...

Нгуен Ван Тан — таково имя подполковника. Более десяти лет руководил он группой подпольщиков в Сайгоне и его предместье Тхудык. Под его непосредственным командованием весной 1968 года на Лунный вьетнамский Новый год бойцы специального назначения атаковали американское посольство и сайгонскую радиостанцию.

— Наши подпольные группы, — вспоминал Тан, — были глубоко законспирированы. Бойцы различных ячеек, состоявших из трех — пяти человек, не знали, как правило, друг друга. Все нити руководства находились у командира. Всего в центре Сайгона действовало более двух тысяч бойцов специального назначения. Каждый из них был связан в среднем с пятнадцатью сайгонскими семьями, которые держали в полном секрете свои контакты с революционерами. Они предоставляли подпольщикам в случае необходимости убежища, содержали явочные квартиры, хранили оружие, снабжали патриотов продовольствием, средствами транспорта.

Судьба разбросала ныне в разные уголки Вьетнама многих бывших подпольщиков из группы Тана На различных участках они продолжали выполнять свой революционный долг. Ты Тю, участвовавший во взятии Дворца независимости 30 апреля, которого друзья по подполью называли «Интеллигент», после освобождения Сайгона занялся изучением истории Вьетнама. Чонг, проникавший прежде даже в личное окружение марионеточного президента Тхиеу, работал в органах безопасности над выявлением вражеской агентуры. Там Кы — один из самых одаренных подрывников, организаторов взрывов на аэродромах, в гостиницах, где прежде оседали заокеанские «советники», стал сотрудником городского военкомата. Фунг, которого сайгонская охранка знала под двенадцатью псевдонимами, не раз выходила на его явку и ни разу не смогла захлопнуть «ловушку», за что он получил кличку «Острый», стал заместитель начальника по безопасности в одной из воинских частей.

Несколько дней понадобилось Тану, чтобы собрать в свободный вечер этих своих друзей. В гостинице «Мажестик», которая [233] позже получила новое название — «Кыулонг» ("Девять драконов» — «Меконг"), мы поднимались в старом французском лифте на четвертый этаж, где я снимал номер. Память восстанавливает все так, словно это было вчера. Впрочем, когда это было?..

— Этот подъемник, — улыбнулся Фунг, — мне знаком уже многие годы. Помню, в начале шестидесятых годов я проник в «Мажестик» под видом монтера. Управляющим отеля был тогда старый китаец, обладавший редчайшей подозрительностью. Полиция платила ему немалые деньги за то, чтобы он лично занимался подбором рабочих и не допускал лиц, которые могли быть использованы «Вьетконгом». «Но попробуй узнай, — нередко сокрушался китаец, — что на уме у того или иного рабочего. Сегодня он полон любезности, на каждое требование учтиво отвечает: «Да, господин! Спасибо, господин! Будет сделано, господин!» А через мгновение заложит в твоем же кабинете бомбу — и взлетишь в воздух...» А в «Мажестике» останавливались самые известные вьетнамские и иностранные лица. Самый престижный отель а Сайгоне.

Фунг выпустил нас на четвертом этаже и аккуратно закрыл двери лифта.

— Меня, — продолжал подпольщик, — управляющий проверял несколько недель, прежде чем взять на работу. Бумаги оказались в полном порядке. Позаботился командир. — Фунт с благодарностью посмотрел в сторону подполковника. — Впрочем, документы мы всегда доставали подлинные. В полицейских префектурах тоже работали свои люди. Итак, по новому удостоверению меня звали Нгуен Ба Фонг. Был я родом из Зядиня, по профессии — электрик.

Пройдя все полицейские формальности, подпольщик приступил к работе в гостинице «Мажестик», где проживали только иностранцы, главным образом старшие американские офицеры и чиновники, приезжавшие с особыми миссиями в Сайгон. В его задачу входило, не вызывая ни малейших подозрений, быть в курсе тех заданий, которые выполняли американцы, не оставлять без внимания ни один даже случайно услышанный разговор. Каждая оброненная заокеанскими военными или чиновниками бумажка подбиралась Ба Фонгом и могла представлять интерес для подпольщиков. [234]

Постепенно Ба Фонг все успешнее входил в роль исполнительного электрика. Управляющий стал доверять ему работать в одиночку в номерах иностранцев, чинить розетки, холодильники, кондиционеры.

— Но порой мне казалось, — вспоминал о тех днях Фунг, — что задание, полученное из центра, — исключительно черновое, не способное принести ощутимой пользы революции.

На встречах с командиром Ба Фонг упрашивал Тана дать ему иное поручение.

— Другие взрывают военные объекты, участвуют в боевых операциях, сражаются, как бойцы Кути{15}, а я ношу электрические провода и отвертки, должен угодить каждому из тэев{16} и подобострастно брать чаевые, — сокрушался он.

Но командир оказался непреклонным.

— В подпольной работе каждое поручение ответственное и исключительно важное, — повторял Тан. — Теперь ты — глаз и ухо подполья в «Мажестике». Тебя сумели легализовать в отеле для иностранцев. С тобой связываются большие надежды, сумей их достойно оправдать. «Точка» в «Мажестике» считается исключительно ценной. Она еще заявит о себе...

Несколько месяцев спустя Фунг понял, насколько прав был командир.

— В комнате рядом с вашим номером, — рассказывал Фунг, — в начале 1963 года поселился высокий седеющий американец в штатском. Я обратил внимание, что к нему постоянно приходили представители сайгонских военных ведомств, сотрудники американского посольства.

Постепенно выяснилось, что в городе находилась группа советников Пентагона по разработке активных антипартизанских действий в Южном Вьетнаме. Фунг получил приказ установить магнитофон в номере американца и передавать связному — 15-летнему пареньку, торговавшему у дверей гостиницы газетами, [235] всю получаемую информацию. Так патриотам стало известно, что разработан план проведения карательных операций в дельте Меконга, который подлежал исполнению после утверждения военным советом на Гонолулу. Специальный рейс самолета по маршруту Сайгон — Гонолулу назначен на 15 февраля 1963 года. Делегация американских советников должна была прибыть на аэродром Таншоннят в 8 часов 30 минут.

— О том, как дальше развивались события, — прервал Фунга подполковник, — гостиничный «электрик» не знал. В операцию вступал Там Кы.

Командир чиркнул спичкой, протянул огонек невысокому человеку в военной форме. Он затянулся сигаретой и продолжил рассказ:

— Пятнадцатое февраля мы закодировали под названием «день № +1». От командира я получил записку следующего содержания: «Ястреб взлетает в 9.00, день № +1. Действовать без промедления». Далее подпись командира: «ВК8».

Там Кы под именем Нам Кана работал тогда на Таншонняте грузчиком и имел доступ на взлетное поле во время доставки к самолетам багажа пассажиров. Но к лайнеру спецрейса пройти было невозможно: выставлен военный патруль. Взрывчатку, которую Кан припрятал в надежном месте на аэродроме, внести в самолет не смог.

Напряженно работала мысль. От взгляда подпольщика не ускользала ни одна деталь. «Если план карательной операции будет доставлен в Гонолулу и утвержден, погибнут тысячи людей». Кровь молоточками стучала в висках. Оставался последний шанс. На Таншонняте в отделе парашютно-спасательной службы работал пожилой человек, который уже не раз оказывал Кану услуги. Он обычно проверял на самолетах специального назначения спасательные пояса и другие предметы, за обеспечение которых отвечала его служба.

«Другого выхода нет, — принял решение Кан. — Риск, понятно, велик, но самолет не должен приземлиться в Гонолулу».

...Тхоан, так звали пожилого служащего, приветливо встретил Кана, но обратил внимание, что грузчик чем-то сильно встревожен.

— Случилось что-нибудь неприятное, друг? — спросил Тхоан. [236]

Грузчик помедлил, затем сел на стул перед убеленным сединами человеком, вкратце сообщил ему задание, а затем добавил:

— Ты нам всегда помогал. Большое тебе за это спасибо. Но сейчас речь идет о тысячах человеческих жизней. Если этот спецрейсовый долетит, то погибнут многие наши бойцы, мирные жители, будут сожжены согни селений. Вот сверток: здесь взрывчатка — она должна быть на борту самолета.

Тхоан взял сверток, сунул за пазуху комбинезона, молча пожал руку Кана и направился на взлетное поле.

Через несколько минут грузчик и служащий уже выходили из здания аэродрома Таншоннят. В 9.00 спецрейсовый взлетел. Подпольщик и пожилой человек видели, как он взмыл в сайгонское небо, оставляя под крыльями серые клубящиеся смерчи воздуха.

На следующий день в газетах появилось сообщение, что над океаном по неизвестным причинам взорвался в воздухе самолет, направлявшийся из Сайгона в Гонолулу.

— После этой операции, — обнимая за плечи Фунга и Там Кы, продолжал подполковник, — мы решили укрыть вас на явочных квартирах, опасаясь, как бы охранка не заподозрила и не арестовала «электрика» из «Мажестика», грузчика и пожилого служащего с аэродрома Таншоннят. Там после гибели самолета усиленно заработали службы контрразведки, начались повальные обыски и допросы. Приходилось патриотам, учитывая осложнившуюся обстановку, менять явки, подпольные псевдонимы.

— Но, кажется, Фунг, ты в то время еще продолжал жить под прежним именем Ба Фонг? — спросил подполковник.

Бывший боец специального назначения утвердительно кивнул головой и улыбнулся.

— Но мы тогда и не знали, что за Ба Фонгом была объявлена особая охота. Китаец-управляющий в «Мажестике» обнаружил исчезновение «электрика», связал это с диверсией в самолете, закладкой взрывчатки в багаж одного из американских советников. Он же и уведомил охранку, передал фотографии, различные данные и приметы Ба Фонга.

Располагая этими сведениями, сыщики выследили «электрика». Подпольщик обнаружил, что за ним велось наблюдение. [237]

«Они попытаются брать меня как можно бесшумнее. Убеждены, что я в их руках и больше мне не уйти, — заметив сыщиков, решил Ба Фонг. — Надеются, что направляюсь на встречу с кем-либо из подпольщиков, и тогда возьмут обоих, затем потянется цепочка».

Просчитывая вариант за вариантом, Фонг вытягивал сыщиков в небольшой тупичок, где улицу словно перегораживало пятиэтажное здание с единственным подъездом.

В тупике оказалось безлюдно. Ба Фонг уже слышал за спиной приближающийся топот ног.

«Видимо, решили брать здесь», — промелькнула мысль. До подъезда оставалось не больше десяти шагов. Подпольщик выхватил из кармана револьвер и выстрелил в полицейских в упор. Еще несколько мгновений, и он был в подъезде. Тупичок словно задрожал от пистолетных залпов. Пули, выбивая штукатурку, ударили по стенам дома.

...Фонг не случайно вышел к этому подъезду. Буквально в каждом городском районе подпольщики знали многочисленные проходы, заблаговременно готовили и оборудовали для себя так называемые «места отрыва». Именно в этом пятиэтажном доме рассчитывал уйти от преследования и Ба Фонг.

«Теперь только спокойствие и выдержка, — говорил себе подпольщик. — Выполнить все, как намечено раньше. Надо заставить их поверить, что это они загнали меня в подъезд. Отсюда выхода нет. И я буду отстреливаться до последнего патрона».

Вероятнее всего, так и думали полицейские. Они подогнали в тупик бронемашину с рупором, из которого раздался голос, потребовавший от подпольщика добровольной сдачи.

Прижимаясь к стенам домов, прячась за стволами деревьев, в тупичок втянулось более 30 полицейских.

— Возьмите под прицел каждое окно, — отдавал короткие команды офицер. — «Острый» загнан в ловушку! Он расстреляет все патроны, и мы возьмем его голыми руками. Он нужен живым! Во что бы то ни стало живым!

Полицейская охранка буквально сбилась с ног, пытаясь напасть на след подпольной боевой группы, совершившей ряд удачных нападений на аэродром Таншоннят и сайгонскую радиостанцию. [238]

Наконец-то вышли на одного из неуловимых вьетконговцев. Через него можно выявить и резидента, — довольно потирал руки офицер.

Но невдомек было сыщикам, что не они заставили Ба Фонга зайти в этот тупичок, а подпольщик сам вывел весь отряд полицейских к месту своего «отрыва». На последнем этаже дома была небольшая комната. За прочной дверью, закрывавшейся на железный засов, стоял шкаф, в котором хранились боеприпасы и канат.

Ба Фонг снял эту комнату несколько месяцев назад, регулярно оплачивал ее и обещал хозяину, что переберется сюда жить, как только приедет в Сайгон его старушка мать. На самом же деле комната служила для Ба Фонга «зоной спасения». Он заблаговременно рассчитал здесь каждый свой шаг, каждое движение. Несколько секунд — и дверь закрылась на тяжелый железный засов. Затем нажим плеча — и к ней придвигался шкаф. Из нижнего ящика со вторым дном изымалось оружие, боеприпасы и канат. Пять шагов — и на вбитый в подоконник крюк узлом «по-альпинистски» набрасывалась веревка. Все было рассчитано до секунд, на учете каждое движение.

...Через распахнутое окно Ба Фонг спустился на крышу дома, примыкавшего с тыльной стороны. На черепичную крышу ложились ветви дерева фыонг. Еще несколько мгновений — и спуск по стволу завершался в маленьком дворике. Отсюда существовал выход на оживленную улицу, где оставалось лишь смешаться с толпой и уйти подальше от преследователей. «Место отрыва» использовалось лишь один раз. Выполнив свою роль, оно как бы вычеркивалось из «арсенала» подпольщика, оставаясь лишь в памяти и оседая в архивах охранки и контрразведки.

Вся операция ухода заняла у Ба Фонга не более пары минут. Когда же сыщики решились подойти к комнате и взломали дверь, то обнаружили лишь крюк с привязанным к нему канатом. Подпольщик, проходивший в жандармских архивах под псевдонимом «Острый», был уже далеко от полицейской «ловушки».

— С тех пор прошли многие годы, — улыбнулся Фунг, — но каждый раз, проходя мимо этого тупичка во 2-м округе города, я смотрю на пятиэтажный дом, словно здороваюсь со старым и верным другом, спасшим мне жизнь. [239]

— У вас, наверное, сложилось впечатление, — прервал молчание подпольщик, — что все бойцы нашего отряда носили оружие, участвовали в операциях, скрывались на конспиративных квартирах. Но это только почти верно. В нашей подпольной группе были и люди, которые ходили в смокингах, носили накрахмаленные рубашки, а оружие, наверное, держали только в спальне, в тумбочке, — рассмеялся Тан, обращаясь к высокому несколько педантичному Чонгу. Тот подхватил веселый тон командира и добавил:

— Пистолет? У меня, конечно, он был, но меня охраняли сайгонские солдаты, не зная и не ведая, что я находился также под более надежной опекой командира войск специального назначения Вьетконга, самого подполковника Тана!

...Более десяти лет проработал Чонг, вращаясь в высших сферах старого Сайгона. В его салоне бывали генералы, министры, советники полиции и жандармерии. Вплоть до полного освобождения Юга работал среди «высшего сайгонского общества» Чонг. Лишь за день до вступления Народных вооруженных сил в столицу Чонг ушел на партизанскую базу, изъяв из полицейского архива важные документы об агентуре противника. Его миссия в тылу врага была закончена. Чонг приступил к новой и не менее сложной работе — защите завоеваний революции.

Подполковник подошел к окну, полной грудью вдохнул воздух вечернего города.

— Конечно, удача сопутствовала нам, — вновь заговорил Тан. — Но она была результатом большого опыта, личного мужества, работоспособности, конспиративности, высокого уровня подготовки каждого подпольного бойца. И все-таки скольких из наших друзей сейчас нет в живых. Я думал, что на эту встречу придет Бау Бэ. Но он оказался сегодня занят, уехал в дельту. Там обнаружили следы одного из сайгонских палачей, который был известен нашему отряду. Бау Бэ должен его опознать лично.

— Почему я хотел, чтобы Бау Бэ был с нами? — продолжал Тан. — Он последним видел Ле Ван Вьета — члена нашей подпольной группы, чье имя и подвиг навсегда останутся в сердце вьетнамского народа. Это было в марте тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. В качестве возмездия за бомбардировки Северного [240] Вьетнама мы решили провести операцию по нападению на посольство США в Сайгоне. Атаку должны были возглавить Бау Бэ и Ле Ван Вьет.

Над подготовкой к операции работали несколько недель. Анализировали и проверяли все до мельчайших деталей. Наконец приступили к проведению атаки. Вьет должен был отвлечь на себя охрану посольства и вместе с двумя другими подпольщиками завязать бой. Предполагалось, что в это время Бау Бэ на автомашине с ходу въедет в посольство и бросит самодельную бомбу, обладавшую большой взрывной силой. Действия отряда Бау Бэ подстраховывались двумя мотоциклистами из нашего отряда.

Операция проходила по четко намеченному плану. В 9 часов 30 минут 30 марта от мощного взрыва бомбы содрогнулось здание американского посольства.

Бау Бэ, получивший сильную контузию, был подхвачен мотоциклистами-подпольщиками и вывезен в безопасную зону. Вьет, расстреляв автоматный диск, выходил из боя уже после взрыва. Пули попали ему в грудь и бедро. Он потерял сознание и был захвачен полицией.

Как помочь Вьету? Для нападения на тюрьму Тихоа, в госпиталь которой поместили тяжело раненного бойца, у подпольщиков не хватало сил. От верных людей, сотрудничавших с патриотами и в стенах этого острога, получили сведения, что сайгонская контрразведка приступила к допросам Вьета. Его пытали четыре месяца, но не смогли выбить ни одного имени подпольщиков, ни одной явочной квартиры. Затем патриота отправили на Пулокондор, где он скончался. Узники, политические заключенные похоронили Вьета рядом с могилой Во Тхи Сау — юной патриотки, замученной колонизаторами еще во время первой войны Сопротивления. Когда весной 1975 года патриоты освободили остров, бывшие узники показали бойцам могилу Ле Ван Вьета — героя сайгонского подполья. Спустя десять лет после его смерти грянул прощальный залп.

Низко опустив головы, друзья слушали рассказ своего бывшего командира.

— Подпольщики, разведчики Армии освобождения рисковали жизнью каждое мгновение. И когда шли на выполнение [241] боевого задания, и когда выходили из поставленных охранкой ловушек. Рисковали с того момента, когда стали подпольщиками и оказались в тылу врага. И не было у нас более святого закона, чем верность друг другу, взаимовыручка. И не было большего горя, чем потеря боевого товарища.

— Помнишь, Ты Тю? — подполковник подошел к сухощавому человеку, сжимавшему в израненной руке потухшую сигарету. — Однажды в течение нескольких дней мы ждали тебя. Напрасно. Затем получили известие, что ты погиб. Но никто из верных людей не был свидетелем твоей смерти, и мы решили узнать все до конца...

Ты Тю прикурил сигарету. Он низко опустил голову, чтобы ветер, ворвавшийся в окно комнаты, не задул огонь самодельной старенькой зажигалки. Ты Тю выпустил облачко дыма.

— Я расстался с моей женой Кан в тысяча девятьсот шестьдесят втором году. Всего месяц назад мы сыграли нашу свадьбу... По заданию Фронта я должен был уйти в джунгли и вести подпольную работу среди крестьян обширного района дельты Меконга, простиравшегося от равнины Донгтхап до мыса Вунгтау, который тогда еще нередко именовали по-французски мысом Сен-Жак, — начал Ты Тю.

Друзьям, для которых я был известен под псевдонимом Дьен, удалось раздобыть для меня в префектуре полиции документы на имя некоего Вал — торговца недвижимым имуществом. Ранним весенним утром Кан вышла меня проводить. Дул легкий ветерок. Лучи солнца переливались в листве кокосовых пальм. Я обещал ей вернуться через месяц-другой.

Ты Тю улыбнулся. Разве подпольщик или разведчик, уходя на задание, может точно сказать, когда он вернется, разве знает он заранее, какие опасности подстерегают его?

Муж и жена обнялись на прощание в надежде на скорую встречу. Так Дьен покинул Сайгон, переехал Бендык — самый большой мост на дороге номер 4, что вела из столицы в провинцию Митхо. Здесь началась его подпольная работа. Он перевозил листовки, переправлял оружие, вместе с крестьянами оборудовал в джунглях, под корневищами старых деревьев, склады продовольствия для партизан. Но однажды Дьен получил записку. В ней говорилось, что охранка напала на его след и в одной из [242] деревень устроена засада. Подпольный комитет предлагал Дьену вернуться в Сайгон, так как работать в дельте под именем торговца Вая становилось опасно.

— Я пробрался в Сайгон, — вспоминал Ты Тю. — Вышел сначала к одной, затем к другой, третьей явкам, но условленных знаков на домах не было выставлено. Это означало, что явки разгромлены и находились под наблюдением полиции. Я проходил по моей улице. Словно магнит, тянул меня родной дом. Но я прошел мимо нашей калитки — законы конспирации не позволяли возвращаться даже в свой дом без разрешения подпольного комитета. Предварительно следовало проверить, не был ли дом на подозрении. А ведь в случае провала могли бы арестовать и Кан...

Несколько дней Дьен скрывался у знакомого докера в рабочем — 9-м районе столицы, расположенном на левом берегу реки Сайгон. Но оставаться и здесь было опасно. Этот район на протяжении уже многих лет значился в жандармских архивах как база Вьетконга в южновьетнамской столице. Отсюда распространялись, по сведениям охранки, листовки, выходили на демонстрации докеры, рабочие. Полицейские постоянно прочесывали этот район в поисках подпольщиков. И когда карателям удавалось захватить кого-либо из патриотов, то репрессии обрушивались на весь квартал. Десятки людей арестовывались, заточались в тюремные застенки за то, что скрывали «опасных государственных преступников». Арест Дьена навлек бы беду на всю большую семью докера. И подпольщик решил уйти. Воскресным утром, когда на рынок Бентхань и в район Сайгонского порта потянулись толпы людей, он вышел из дома докера и отправился к городскому зоопарку, где находилась последняя известная ему явка. Она считалась наиболее надежной, и использовать ее разрешалось лишь в самых крайних случаях. И теперь Дьен не видел иного выхода. Только через эту явочную квартиру он мог восстановить связь с подпольным комитетом.

Но за зоопарком, на берегу небольшой реки Тхинге, что неподалеку от сайгонского арсенала Башон и префектуры полиции, он натолкнулся на кордон жандармов.

Дьен увидел, что вилла, на которую он направлялся, была оцеплена. А дворик перед домом перекапывали в поисках тайников [243] одетые в штатское сыщики. Сомнений не оставалось: и эта явка разгромлена. Повернуться, уйти в обратную сторону — таково было первое инстинктивное желание Дьена. Но выдержка и опыт подпольщика подсказали другое. Встретившись глазами с жандармом, Дьен понял, что любая попытка скрыться окончится неминуемо неудачей. Слишком много здесь было солдат, полицейских, жандармов. Оставалось, не обращая ни на кого внимания, уверенно, не меняя шага, идти вперед, предъявить полицейским и жандармам документы. И если сводки из Митхо о разыскиваемом подпольщике — «торговце» Вас — еще не дошли до сайгонской префектуры Тхинге, то обмануть полицейских и пройти через кордон было бы делом нетрудным.

Дьен приблизился к полицейским, протянул им свой документ.

— Все в полном порядке, господин Вай, — сказал капитан, внимательно проверив документы. — Но мы вынуждены на время задержать ваши документы. Эти бумаги выданы префектурой, которая сейчас находится на подозрении. Там кое-кто был связан с Вьетконгом. И теперь мы вынуждены дополнительно проверять любые удостоверения, справки, полученные в той префектуре. Но вы, господин Вай, не извольте беспокоиться — все решится быстро, и вы будете свободны. А пока следуйте за этим солдатом, — он указал в сторону молодого новобранца. — В префектуре Тхинге любой дежурный быстро проведет проверку. Соблюдаем формальность... — Полицейский в белом мундире уже взял документы другого прохожего.

Новобранец, получив приказ сопровождать торговца, вскинул на плечо карабин, лениво побрел к префектуре Тхинге.

— Вот уж шестого отвожу, — недовольно бормотал он. — И в такую-то жару. Вьетконговцев, видите ли, ищут. Арестовали одного на той вилле, а теперь всех прохожих и проверяют. Офицеры постоят несколько минут и в бары бегут, в прохладу. А вот нам, рядовым, возись здесь. Да и честных людей только зря беспокоим.

— Так зачем вам понапрасну-то силы терять, господин солдат, — нашелся Дьен. — Идите и вы в бар, а я сам знаю дорогу к префектуре Тхинге. Впрочем, вот вам и деньги, выпейте что-нибудь [244] в ближайшем баре. А то вид у вас крайне измученный, — посочувствовал подпольщик. — Когда только у нас начнут о людях заботиться?!

— Может, в самом деле и сам доберешься? — согласился солдат, быстро сунув в карман деньги. — Только в префектуре о том, что без меня дошел, — ни слова...

Новобранец махнул Дьену рукой, поправил карабин и скрылся за дверью ближайшего кафе.

«Неужели выбрался? Неужели повезло? — радостно подумал Дьен. — Но куда теперь идти? Впрочем, неважно куда. Главное — подальше от Тхинге».

Решил тогда Дьен добраться до 8-го городского района Тханьхынг. Там у гигантского моста, который из-за его формы называют Игрекообразным, жили школьные друзья Ты Тю. У них он и прежде проводил по нескольку дней. Теперь они работали в крупных торговых фирмах и наверняка были вне подозрений полиции. «Богатые, респектабельные горожане» — так отзывались о них в квартале. Школьные друзья Ты Тю не занимались политикой. Но часто слышали они, как Ты Тю критиковал то или иное мероприятие режима, знали, что их товарищ связан с партизанами. Но все эти сведения хранили они в глубокой тайне.

— Мы знаем, что ты вьетконговец, Ты Тю, — признался Ле Ван, один из его друзей. — Но мы любим тебя и верим тебе. Если когда-либо понадобится наша помощь, можешь рассчитывать на нас.

Тогда Ты Тю лишь улыбнулся и ничего не ответил друзьям. Теперь подпольщик шел к ним. У этих школьных товарищей он сможет переждать опасность, а .затем разыскать партизан.

«Как прекрасно, — думал Дьен, — что люди умеют сохранять юношескую дружбу».

Но воспоминания о школьных товарищах прервались у бульвара Ле Ван Зюйет. Дьен вновь попал в облаву. Вместе с другими, у кого не оказалось при себе документов, его втолкнули в полицейский джип и доставили к восьмигранному бетонному зданию со сторожевыми вышками. Дьен знал, что здесь располагалась главная сайгонская тюрьма Тихоа, связанная со всеми полицейскими префектурами, четырьмя отделами службы [245] безопасности и жандармерией. Название «Тихоа» означает «Согласие и мир». Но сколько тысяч патриотов было замучено в застенках этого «тихого» острога!

Джип въехал в тюремный двор. Полицейские раскрыли дверцы, приказали арестованным выйти, заложить руки за голову и следовать в «приемное отделение». Здесь проходила своеобразная сортировка. Сержант с тонкой стрелкой усов и маленькими слезившимися глазами задавал арестованным два-три вопроса и приказывал отходить к стене. Одним — вправо, другим — влево. Затем арестованных разводили по камерам, а через некоторое время вызывали на «детальный допрос». Так произошло и с Дьеном.

Его очередь на допрос подошла часа через два после ареста. В камере оставалось всего несколько человек, когда надзиратель открыл дверь и выкрикнул:

— Кто из вас Вай, торговец? Выходи!

Дьен поднялся с каменного пола, медленно прошагал по тюремному коридору. Полицейский толкнул его в спину карабином:

— Поторапливайся.

В кабинете, куда привел Дьена тюремщик, было довольно просторно. За столом сидел офицер с глубоким шрамом на левой щеке.

— Это вы господин Вай, торговец? — он оторвал взгляд от лежащих на столе бумаг.

-Да.

— Почему вы бродите без документов? Вам известно, что передвижение по городу без документов категорически запрещено?

— Понимаете, господин капитан, — расстроенным голосом сказал Дьен, — я очень испугался. У реки Тхинге у меня отобрали документы и приказали идти в полицейскую префектуру. Мне стало страшно. Я растерялся. И... кажется, убежал. Затем меня арестовали.

— Это я знаю. Вот ваши бумаги из префектуры. Нам их уже переправили. — Капитан показал Дьену его удостоверение личности. — Когда приехали в Сайгон?

— Утром, господин капитан. [246]

— Где остановились?

— Пока нигде. Думаю снять номер в гостинице.

— В какой?

— Пока не решил.

— Откуда приехали?

— Я торговец недвижимым имуществом. Езжу по всем провинциям дельты.

— И это нам известно. Вот поступило сообщение из Митхо, в котором говорится о вашей деятельности, весьма далекой от торговли. — Капитан показал Дьену и этот документ. — А теперь перейдем к делу. — Офицер резко повысил голос. — Ты знаешь, где ты находишься? В Тихоа. Отсюда живыми не выходят. Конечно, если они не одумываются и не отрекаются от Вьетконга. Итак, или ты начнешь говорить сам, или мы выбьем из тебя силой все, что нам нужно. Я готов записывать: твое настоящее имя, фамилия, семейное положение, местожительство, род занятий?

Дьен молчал. Он представил в этот момент милое лицо Кан, их дом на тихой сайгонской улице, высокие раскачивающиеся при малейшем порыве ветра шапки кокосовых пальм.

Он обвел взглядом комнату. Мрачные тюремные стены. Глаза офицера-тюремщика и его голос:

— Ты будешь говорить?

— Нет, — сказал Дьен. — Я торговец Вай, из Митхо. Больше ничего не скажу.

...Его били несколько часов подряд, а затем, обессиленного, бросили в тюремную камеру. Дьен лежал на полу, не разговаривая ни с кем. Подпольщик знал, что в камере могли быть провокаторы. Их подсаживала охранка, чтобы слушать, о чем говорили между собой арестованные, какие имена выкрикивали в бреду узники, возвращавшиеся в камеру после пыток. Дьен знал об этом и напрягал все силы, чтобы не проронить ни слова. Он слышал и понимал, как много могут сказать потерявшие сознание люди. Их воспаленные губы произносили имена близких, которых затем ожидали такие же допросы и пытки. То, что тюремщики не могли выбить из арестованных, они пытались узнать от жены, детей патриотов. Дьен слышал, как люди шептали названия своих селений, улиц. Сам Дьен уже знал,что один [247] из арестованных из Банко — 3-го района Сайгона. Другой — из 6-го района Фулан, что лежит у въезда в столицу из дельты Меконга. Пожилой человек с переломанными ногами — из квартала Биньдонг.

...А те трое, что постоянно курили и переговаривались с надзирателями, видимо, были уголовниками и доверенными лицами тюремщиков. Они вспоминали о кабаках на центральной улице Катина — Тызо. Уголовников тоже, впрочем, вызывали на «допросы». Только в отличие от других узников, избитых, изувеченных, они возвращались в камеру, распространяя запах спиртного и табачного дыма.

Дьена вызвали на допрос только через неделю. Это время понадобилось полиции, чтобы попытаться навести справки о «торговце», разослать его фотографии по всем префектурам. И вот Дьен стоял перед тем же жандармским офицером.

— Ну что, Вай, одумался? Будешь говорить?

— Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал, господин офицер, — ответил Дьен.

На этот раз подпольщик прошел через серию пыток. Он «побывал в бассейне» — его голову опускали в таз с водой и держали там, пока он не захлебывался. Затем Дьена откачивали, и пытки возобновлялись. К крюку в потолке тюремщики привязывали за ноги свою жертву и, когда допрашиваемый терял сознание, отпускали веревку. Дьен падал на бетонный пол. Но он продолжал молчать. И так в течение семи месяцев беспрерывных пыток в Тихоа.

В 1963 году дело арестованного торговца недвижимым имуществом было переправлено на Пулокондор. Через несколько дней в Сайгонском порту Дьен был погружен на небольшое ветхое судно, которое уже многие годы в своих трюмах и на палубе перевозило на Пулокондора заключенных.

Сайгон медленно таял в дымке. Дьен думал о своей Кан, о друзьях, о том, как мало успел сделать.

В тот день не мог знать подпольщик еще об одной вести. Сайгонская полиция, без суда отправив Дьена в лагеря Пуло-кондора, не оставляла надежды установить его настоящее имя. В Митхо было распространено сообщение, что на мине подорвался обоз, в котором находился некий торговец недвижимым [248] имуществом по имени Вай. Родственникам или близким ему людям предлагалось в трехдневный срок забрать тело погибшего. Далее следовал адрес. Но подпольщики Митхо не решились прийти за телом убитого, подозревая, что там их может ожидать засада. Они сообщили о гибели торговца Вая в подпольный комитет Сайгона. Со скорбной вестью пришли к Кан друзья Дьена. Так жена получила «похоронную».

— Я буду его ждать всю жизнь, — говорила, рыдая, Кан. А в это время ее муж в кандалах уплывал на Пулокондор.

Некогда Пулокондор был маленьким архипелагом, состоявшим из десятка островков, разбросанных примерно в 225 километрах от Сайгона и носивших названия — Арекового, Кокосового, Бамбукового, Бананового, Ласточкиного{17}... Еще лет 100 назад эти живописнейшие острова населяло всего три тысячи человек. Их дома находились в двух деревушках — Коонг и Анхай. Колонизаторы вывезли всех жителей Пулокондора на материк, а острова с начала XX века стали большой каторжной тюрьмой для патриотов Индокитая. После 1954 года Пулокондор стали именовать не иначе как островами смерти или кровавым архипелагом. Здесь, на тюремном кладбище Ханг Зьюнг, среди филао и белых песчаных дюн погребены десятки тысяч патриотов. Здесь нет чужих могил, говорили узники, прошедшие ад Пулокондора. Здесь только наши могилы...

— Не успело судно еще пристать к пирсу, — продолжал свой рассказ Дьен, — как на борт поднялись надзиратели Пулокондора. Они принялись выталкивать узников. Люди, потерявшие столько сил, едва могли передвигаться, и, конечно, немногие были в состоянии преодолеть расстояние между пирсом и бортом судна. Некоторые даже и не пытались прыгать, падали в черную воду, одни тонули, другие гибли, раздавленные металлическим корпусом судна. Тех, кто остался в живых, выстроили, пересчитали, доставили в сортировочный лагерь.

Дьен вглядывался в изломанные очертания гор. Одна из них называлась горой Всевышнего. Думал ли он об узниках Пулокондора? [249]

Как и все другие узники, Дьен быстро познал «географию» Пулокондора. Здесь были четыре каторжные тюрьмы, которые надзиратели именовали лагерями и обозначали порядковыми числами. Тюрьма номер 1 была предназначена для узников, заключенных из «соображений безопасности». Это означало — для людей, отправленных на Пулокондор без суда. Полиция не сумела «доказать» их вины, Этих узников облачали в черную одежду, и охраняли их солдаты из сайгонской службы безопасности. В тюрьмах номер 2, 3 и 4 содержались заключенные, прошедшие через суд, и они были одеты в синие блузы с серыми номерами. Дьен попал сначала в тюрьму номер 1, а затем как особо опасный преступник был переведен «в тигровую клетку».

Размеры «тигровой клетки», в которой оказался Дьен, не превышали двух с половиной на полтора метра. Стены были выложены большими камнями, окрашенными в черный цвет. Вместо пола — песчаная земля, вместо потолка — железная решетка с деревянными мостками, по которым совершали обход охранники.

В одной «тигровой клетке» вместе с Дьеном томилось еще шесть человек. Это были патриоты из разных уголков Южного Вьетнама. Они, по старой привычке подпольщиков, чтобы не называть своих имен, обращались друг к другу: брат номер 1, брат номер 2 и т. д. Дьен стал Ань Нам — Пятый.

Узникам «тигровых клеток» было запрещено говорить между собой. И если охранники замечали, что заключенные все-таки перебрасывались несколькими словами, то на них сыпали известь, а затем наносили удары бамбуковыми палками с острыми наконечниками. Помимо «тигровых клеток» и четырех тюрем на Пулокондоре было три лагеря — филиала: Куанг Чунг, Зам и Коонг. На архипелаге располагались еще четыре каторжные тюрьмы, рассчитанные на 10 тысяч заключенных.

— Напрасно вы думаете, что следствие завершилось в Сайгоне. На Пулокондоре оно продолжается. Капли точат любой камень, — похвалялся один из начальников местной службы безопасности.

Для того чтобы вытянуть из заключенного сведения о сайгонском подполье, использовались даже служители культов. На архипелаге были сооружены католическая церковь, вьетнамская и кхмерская пагоды. Один из католических священников [250] как-то признался: «Я никогда не был священником. Я был просто хорошо подготовленным доносчиком. Мне надлежало выслушивать исповеди тех, кто еще верил нам, тюремным священникам, а затем рассказывать обо всем офицеру из специальной службы безопасности».

— Каждый узник Пулокондора, если он не остался на кладбище, а вырвался на свободу, — продолжал Ты Тю, — навсегда запомнил годы, проведенные в застенках острова смерти, как самые страшные в жизни. Но мы всегда верили в успех нашей борьбы, в нашу победу.

Ты Тю — Дьену удалось вырваться из тюрьмы Пулокондора в апреле 1964 года. Это было после свержения диктатора Нго Динь Зьема. Пытаясь проявить «акт гуманизма», сайгонский режим под давлением народных масс и международной общественности был вынужден выпустить часть узников Пулокондора. Среди них был и Дьен. Он вновь преодолел на том же старом суденышке морское пространство между архипелагом и материком. На фоне неба, нежно-розового, словно лепестки лотоса, показался Сайгон.

— Вам удалось встретиться с женой после возвращения в город? — спросил я Ты Тю.

— К сожалению, нет. Из порта нас доставили вновь в тюрьму Тихоа, а затем на стадион «Рено». Здесь нам было официально объявлено об освобождении.

Подпольщики узнали о «воскрешении» Вая, установили с ним связь. Было решено, что «торговец» будет продолжать подпольную работу под прежним именем.

Начались годы длительной и тяжелой борьбы. Друзья рассказали Дьену о том, на какую коварную хитрость пошла охранка, опубликовав сообщение о его смерти, о том, как получила «похоронную» Кан, а затем уехала из Сайгона. Потребовалось долгих восемь лет, чтобы ее отыскать.

Когда партизаны нашли Кан в провинции Куангнам под Данангом и передали ей первое письмо от Ты Тю, женщина лишилась сознания...

— Я верила, ни на минуту не теряла надежды, что мой муж жив, что он обязательно вернется. Передайте, что его Кан всегда вместе с ним, — говорила она. [251]

Но прошли еще долгие годы, пока встретились муж и жена. Ты Тю воевал в отряде специального назначения в Сайгоне. Кан сражалась на фронтах в Куангнаме. После освобождения Сайгона — они вместе.

После рассказа Ты Тю мы долго сидели молча.

— Работа каждого из нас и сейчас, после победы революции, продолжает оставаться нелегкой, — говорил Тан, — главные силы противника разбиты полностью и окончательно, но мы не можем ни на минуту ослабить бдительность. [252]

 

 

Глава VIII.
Сети шпионажа. Резиденты разведок об этом не знали. Три встречи с капитаном ГБ

Записки из дневника. Май 1968 года

Без разведки и контрразведки войны, как известно, не ведутся. Спецслужбы важны и в годы войны и мира, а также в годы между войнами, если речь идет об Индокитае XX века.

Невысокий седеющий мужчина в зеленой военной гимнастерке со знаками различия капитана Министерства государственной безопасности Демократической Республики Вьетнам принял меня в одном из ханойских особняков. Было раннее осеннее утро. Лучи тропического солнца пробивались сквозь бамбуковую занавеску на окне, освещали карту Вьетнама, висевшую под портретом президента Хо Ши Мина.

В течение нескольких месяцев мы не раз договаривались об этой встрече. Но занятость капитана, многочисленные поездки по Вьетнаму заставляли откладывать беседу. [253]

Мысленно я представлял себе его кабинет. И конечно, не раз продумывал план встречи. Но в жизни так нередко бывает, что небольшая деталь, какой-то ранее неизвестный штрих способны повернуть или даже полностью изменить запрограммированный ход встречи или разговора. На этот раз такой деталью оказалась карта, точно такая же, как висела на стене моего корреспондентского пункта «Известий» в Ханое. Только на этой в различных, хорошо знакомых для меня местах были нанесены какие-то непонятные условные обозначения, развешаны разноцветные флажки.

Капитан перехватил мой взгляд, видимо, понял, что заинтересовало меня, и улыбнулся:

— Вы незнакомы с подобными знаками на карте?

В ответ я пожал плечами.

— Мы наносим эти обозначения на карту ежедневно. Отмечаем районы и зоны, где с американских самолетов разбрасывались в последнее время листовки, радиопередатчики, различное шпионское оборудование, обозначаем возможные районы высадки шпионов-парашютистов.

Я стал еще внимательнее присматриваться к карте.

— Каждое обозначение на ней, — продолжал капитан, — свидетельство подрывной деятельности США против нас. Соединенные Штаты Америки постоянно усиливают разведывательную работу против демократического Вьетнама. Они стремятся всячески помешать государственному строительству на Севере Вьетнама и подорвать развитие национально-освободительной борьбы на Юге.

Вот уже многие годы американские «советники» занимаются в Индокитае вербовкой и подготовкой шпионов для забрасывания на территорию ДРВ. Почти пятнадцать лет назад, в 1957 году, в Сайгоне была создана американцами так называемая «служба по укреплению разведывательной работы» во главе с полковником Фам Ван Ха. Он еще при французской колониальной администрации ведал одним из отделов контрразведки во Вьетнаме, а после 1954 года перешел к новому хозяину — Центральному разведывательному управлению.

Устанавливая шпионскую сеть в Индокитае, Вашингтон позаботился также и о создании специальных школ и лагерей по [254] подготовке шпионов для работы во Вьетнаме. Так, в срочном порядке возникли на территории США, на Гуаме, в Таиланде и Южном Вьетнаме закодированные под различными названиями секретные школы, куда доставлялись завербованные во Вьетнаме «кандидаты» в шпионы. Их обучали владению холодным и огнестрельным оружием, обращению с фото- и радиоаппаратурой, а также другим приемам шпионско-диверсионной деятельности.

Затем обученные диверсанты поступали в распоряжение службы полковника Ха или непосредственно оказывались под началом одного из филиалов ЦРУ в Южном Вьетнаме или Таиланде.

Я заинтересовался, каким путем перебрасывались на территорию ДРВ диверсанты.

— Наша западная граница — это районы джунглей и гор, — заметил капитан. — Здесь не проведешь, тем более в условиях войны, контрольно-следовую полосу, не установишь пограничных дозоров. И это используется американской разведкой. Но даже одинокий человек в джунглях, и тем более целый отряд, всегда может навлечь на себя подозрение местных жителей. И в ЦРУ учли эту опасность. Поэтому американцы забрасывают к нам лазутчиков на специальных транспортных самолетах и вертолетах. В приморских районах агрессоры используют подводные лодки и катера. Нередки случаи перехода диверсантов через район демилитаризованной зоны.

Американская разведка начала активную подрывную «работу» против ДРВ сразу же после заключения Женевских соглашений. В течение трехсот дней, когда уходили из Вьетнама французские колониальные войска, американские «советники» усиленно вербовали агентуру среди солдат-вьетнамцев, входивших тогда в состав французского экспедиционного корпуса, среди мелкой и средней буржуазии, среди тех, кто был откровенным противником молодой республики.

В самом центре Сайгона, в Дананге, Камрани открылись тогда американские конторы, на которых появлялись безобидные вывески различных торговых фирм. Например, «Скупка продукции из слоновой кости. Мюллер и К°». Именно под этой вывеской скрывалась одна из американских разведывательных резидентур. Здесь шпионов снабжали деньгами, оружием, фальшивыми [255] документами, затем забрасывали в Ханой, Хайфон, Винь, Намдинь. Перед диверсантами ставилась задача проникать в ряды Вьетнамской Народной армии.

В середине 1957 года контрразведка ДРВ напала на след группы диверсантов в Хайфонском порту. А к 1959 году была обезврежена вся разведывательно-диверсионная сеть в Хайфоне, находившаяся под руководством некоего Чан Минь Тяу. В американских секретных картотеках хайфонская группа Тяу была закодирована под названием «Коп». ЦРУ было вынуждено сдать в архив досье группы «Коп».

* * *

...Подходил август 1964 года. В Вашингтоне усиленно готовили воздушную войну против ДРВ. Центральное разведывательное управление забрасывало диверсантов в жизненно важные для демократического Вьетнама районы — в зону 17-й параллели, на железные и шоссейные дороги, в районы портов, электростанций, крупных промышленных объектов. Перед шпионской сетью ставилась задача — быть готовыми к началу войны, создать центры для наведения американской авиации на цели бомбардировок, определять мощности промышленных предприятий, состав войск, вооружение и продукцию, перевозимые по шоссейным, железным и гужевым дорогам Вьетнама. Специальные сведения собирались американцами о «тропе Хо Ши Мина», ведущей с Севера на Юг, о положении на границах с Лаосом и Камбоджей.

На рабочем столе капитана, прекрасно владевшего французским, английским и китайским языками, я увидел стопку американских и французских журналов с аналитическими статьями о Вьетнаме.

— Зачем это вам? — поинтересовался я, — ведь ваша «идеология» совсем иная.

— Не в идеологии дело, — ответил капитан. — Левые реалистически мыслящие американцы дают точную оценку положению в Южном Вьетнаме и Индокитае, вскрывают причины американского вмешательства и служат для нас ценной развединформацией и аналитическим документом. Вот, например, статья [256] «Трясина» Дэвида Халберстема. Почитайте, и многое станет ясно, повернется новой стороной, не пропагандой. Тем более что речь пойдет о журналистах...

«...Я прибыл в Сайгон в самый разгар преследования журналистов, точнее, во время проявления особенно неприязненных чувств в отношении к иностранным корреспондентам. Франсуа Салли, корреспондент журнала «Ньюсуик» в Сайгоне, проживший семнадцать лет в Индокитае, выдворен из Вьетнама по указанию правительства, а именно — мадам Нго Динь Ню из семейства Зьема. Официальные протесты против выдворения прозвучали впустую. И хотя сначала американские власти отнеслись к этой акции как к недоразумению, очень скоро стало понятно, что никакого недоразумения не было и в помине. В соответствии с неофициальным объяснением, Салли был изгнан за то, что обидел мадам Ню в одной из статей журнала «Ньюсуик». Но это было прикрытие. На самом деле Салли был выдворен из Сайгона за то, что много знал и писал не то, что ждал от него Сайгон.

Кампания против Салли проводилась по установившейся системе. Сначала появились критические замечания в местной, затем в правительственной прессе, и наконец официальное объявление «персоной нон-грата». «Журналист-колонизатор Салли больше не будет замечен на Рю Катина за поеданием нашего вьетнамского риса»...

Выдворение коллеги — серьезное дело для всех репортеров, поскольку оно ставит под вопрос и их карьеру. Выдворение коллеги означало, что каждый иностранный журналист должен принять конечные, индивидуальные решения относительно того, как много он может написать без угрозы быть высланным и что он должен написать, чтобы исполнить свой долг перед читателями. Вскоре вслед за Салли последовал отказ в визе Джиму Робинсону из Эн-Би-Си (Северный Вьетнам приглашал к себе журналистов выборочно, но никого не высылал).

Выдворение журналистов из Вьетнама началось с Роберта Трамбула, бывшего корреспондента «Нью-Йорк таймс» в Индокитае. Буквально через несколько недель после начала колониальной войны, в 1946 году, он написал из Сайгона чрезвычайно пессимистическую и на удивление пророческую статью, которая [257] вызвала ярость французских властей. В Париже тогда посчитали, что Трамбул собирался саботировать действия Елисейского дворца. Шестнадцать лет спустя тот же Трамбул, будучи к тому времени уже дуайеном корпуса всей прессы в Юго-Восточной Азии, имел возможность наблюдать, как уже другие его коллеги предсказывали поражения, а не официальные «победы».

Тогда, в 1946-м, его статья начиналась так:

Сайгон, 27 января. «Трудно понять, каким образом Франция может одержать победу в Индокитае за более или менее реальный отрезок времени, даже при отправке обещанных подкреплений и при полном превосходстве в вооружении.

Франции противостоит умный противник. Этот противник применяет тактику действий неуловимых партизанских отрядов на обширнейшей территории и, когда его загоняют в угол, дерется до последнего человека. Скорее всего, в Индокитае всегда будет больше вооруженных и враждебно настроенных местных жителей, чем сторонников французов. (Полная параллель с тем, с чем столкнулись американцы в 60-х годах.)

Вьетнамцы, доведенные до предела, припертые к стене, — пожалуй, самые яростные бойцы в мире. Они напоминают японцев, сражавшихся на островах в Тихом океане до последнего, нанося максимальный урон противнику до тех пор, пока их самих не уничтожали.

Защищая свои идеалы, в какой бы форме они ни выражались, вьетнамцы бьются, как дикие звери. Мы знаем, что судьба француза, попавшего в их руки, тоже незавидна...

Вьетнамцы — умные, расчетливые партизаны с древними традициями ведения войны. Они перекапывают важнейшие магистрали, оставляя огромные, вырытые вручную ямы. Землю старательно уносят с собой, заставляя тем самым французские войска разыскивать материал для засыпки канав. Когда вьетнамцы перерезают железнодорожную линию, а делают они это часто, они уносят с собой не только рельсы и шпалы, но и гравийное покрытие полотна...

В любом открытом бою, где можно применить авиацию, танки, артиллерию, французы с их вооружением, без сомнения, оказывались бы победителями. Но вьетнамцы так с ними не воюют. Видя превосходящие силы, они отступают, оставляя [258] после себя пепелища и руины. Ночью они возвращаются небольшими группами снова, а французам на пепелищах некомфортно, неуютно. Просто они там не живут.

Французы занимали важные позиции в Тонкине — в Ханое, Хайфоне и Хайзыонге. С трудом удерживали они контроль над дорогой № 5 из Хайфона, по которой в Ханой поступало продовольствие. Вне городов вся территория находилась в руках вьетнамцев. Значит, кому шли поставки продовольствия и товаров? И в настоящее время не видно никакой перспективы изменения ситуации».

Относительный раскол между американской прессой и американскими официальными лицами во Вьетнаме тянулся на протяжении всех лет войны в Индокитае. Если симпатии прессы были на стороне Вьетконга, то высокие официальные лица — посол Фредерик Нолтинг, генерал Пол Доналд Харкинс и глава отделения ЦРУ Джон X. Ричардсон, понятно, поддерживали сайгонское правительство и чаще всего оказывались в незавидном положении. Политики, как всегда, думали, что война уже выиграна, и стремились контролировать и критиковать прессу. «Выполнению американских обязательств, — говорилось в Белой книге, подготовленной в январе 1963 года для начальника штаба армии генерала Эрла Вилера, — сильно мешало безответственное, близорукое освещение прессой событий, публикации, обусловленные погоней за сенсациями».

Поляризация становилась все более явной по мере того, как США брали все новые обязательства по военной и финансовой помощи Сайгону, а их действия служили интересам диктатора Нго Динь Зьема. «Хвост крутил кошкой».

Обязательства США в отношении режима Нго Динь Зьема резко изменились в конце 1961 года, после того как президент Кеннеди послал во Вьетнам генерала Максвелла Тэйлора со специальной миссией — выяснить, что еще можно сделать с тем, чтобы воспрепятствовать переходу страны в руки Вьетконга. Соединенные Штаты перешли со сравнительно спокойных и нейтральных позиций «актеров за сценой» (в Южном Вьетнаме было около шестисот советников) к активным действиям. США полностью переключились на Вьетнам, поставили на карту свой престиж в Юго-Восточной Азии и мире, особенно после того, [259] как решили передать власть в стране в руки семьи Нго. Такая позиция администрации превратила военные действия в стране в «войну Кеннеди», поражение в которой могло серьезно повлиять на ход следующих выборов. В октябре 1961 года Вашингтон решил увеличить число американских военных советников и действующих войск до 16 тысяч, а размеры экономической помощи — до полутора миллионов долларов в сутки. Во всех действиях США были привязаны к семье Нго; политика США не могла быть более изощренной, более агрессивной, более гибкой во Вьетнаме, чем действия этой семьи». (Посмотрите, какой «левый» анализ, обратил мое внимание капитан контрразведки ДРВ.) Далее следовало:

Вступление США в необъявленную войну в 1961 году превратило Вьетнам в зону жизненных интересов Вашингтона. Однако на протяжении многих лет, пока не сложилась кризисная ситуация, мало кто замечал и говорил о Вьетнаме. Он казался очень далекой, второстепенной страной. После Второй мировой войны, когда началась война в Индокитае, внимание США не было сфокусировано на Вьетнаме. Америка была занята прежде всего восстановлением экономики Западной Европы и укреплением Японии. Вопрос изменений, происходивших в обширных колониальных империях союзников, стоял далеко не на первом месте. Президент Рузвельт интересовался Индокитаем. Он считал, что отказ Францией от обязательств по контролю над своими колониями после войны привел бы к тяжелым последствиям. Но Рузвельт умер в 1945 году, а Трумэн гораздо меньше интересовался Юго-Восточной Азией. В этом «вакууме» Франция вернулась к своей прежней политике в Индокитае.

Вьетнамцы отнюдь не флегматичный народ. На протяжении всей истории они восставали против своих угнетателей. (Страна ста сражений и ста побед.) Умные, искушенные люди, прирожденные воины, они никогда не мирились с правлением иноземцев. На протяжении тридцатых годов стремление к независимости усиливалось; в ходе Второй мировой войны антиколониальные центробежные силы окрепли. С приближением победы союзников вьетнамцы стали надеяться на какую-то степень независимости — возможно, сперва как часть [260] Французского союза. Французы развеяли эти надежды, но стремление к независимости они уничтожить не могли; вопрос стоял только о том, кто сможет лучше использовать националистические чувства.

Запад не смог этого сделать. Сумел Хо Ши Мин. Старый большевик, талантливый руководитель Вьетнамской коммунистической партии, сознательно на определенном этапе названный Партией трудящихся, Хо (крестьяне называли его «Бак Хо» — «дядюшкой Хо") — тонкая, худая фигурка с клочком бороды и лицом обычного велорикши — отлично выполнил свою миссию. Он отказался от узкой Коммунистической партии Вьетнама для того, чтобы создать более широкую базу национал-коммунистического движения в регионе. Коммунистические цели и коммунистические лидеры отошли на второй план; упор же делался как бы на Народный фронт. Борьба шла национальная и в то же время патриотическая, что способствовало сохранению твердого ядра аппарата Компартии Индокитая, который не становился политической «самоцелью». В борьбу включились многие националисты, не бывшие коммунистами. Лица же, выступавшие против коммунистов, были ликвидированы. Одни — Вьетминём, другие — французами. Медленно, но верно антикоммунистический национализм во Вьетнаме был подавлен и уничтожен. К концу войны с французами он уже не представлял собой серьезную силу.

Вначале французы рассматривали Вьетминь не более как бандитов-крестьян. Они долго недооценивали их силу, образованность, убежденность, последовательность, способность к умелому руководству. В 1946 году Хо был в Париже и сделал последнюю отчаянную попытку добиться каких-либо политических уступок, но французы были непреклонны. Они далеко не так быстро, как англичане, почувствовали грядущие изменения в колониальном мире. Что же касается Соединенных Штатов, то они лишь в конце 50-х годов, с большим запозданием открыли для себя существование антиколониализма, политики постколониализма и неоколониализма.

В 1946 году французы начали войну в Индокитае. На одной стороне были азиаты, на другой — белые. И, хотя многие вьетнамцы действительно сражались и умирали на стороне французов, [261] реального стимула к этому у них не было. Жестокая ирония времени. Она смотрит в сегодняшнем Вьетнаме с многочисленных надгробий на вьетнамских кладбищах: «Нгуен Ван Дан — погиб за Францию». (Надгробия не уничтожают. Чтобы в будущем все знали, кто кем был в прошлом.)

Французы были уверены в успешном исходе войны. У них были отборные войска, вооруженные новейшим оружием, танки и самолеты. Враг для них был чем-то несерьезным. Но Вьетминь, несмотря на недостаток снаряжения, знал, по крайней мере, какую войну он ведет. У него была крепкая дисциплина, абсолютное политическое превосходство, знание страны и людей. И прежде всего, у него была цель. Он также разработал тактику ведения партизанской войны. И за всем стоял Хо Ши Мин. Постепенно, начиная с маленьких операций, вьетнамцы стали устраивать засады на крупные французские отряды, захватывали французское оружие и вооружали им свои отборные части. Эти части с помощью французского оружия захватывали еще больше оружия — цепная реакция. Французы контролировали центральные магистрали и города; Вьетминь контролировал население. Французы передвигались в дневное время и были одеты в военную форму, Вьетминь передвигался по ночам, его люди читали населению лекции, распределяли медикаменты, обещали земельную реформу, снижали арендную плату, обучали молодежь грамоте, обещали лучшую жизнь в будущем... На чьей стороне была притягательная сила?

В подразделениях Вьетминя поддерживалась жесткая дисциплина, как и сейчас в частях Вьетконга, особенно в их отношении к населению. За такие преступления, как изнасилование деревенских женщин, установлены жесточайшие наказания, равным образом, как и за менее серьезные поступки, — например, кражу крестьянского скота и птицы — солдаты часто работали на полях бок о бок с крестьянами. В то время как у французов была ограниченная сеть осведомителей, каждый крестьянин был агентом Вьетминя. И понятно, что для колонизаторов каждый вьетнамец был потенциальным шпионом, бойцом Фронта.

Французы удерживали стратегические пункты; если гарнизон состоял из пятидесяти солдат, Вьетминь не мог успешно [262] атаковать отрядом из пятидесяти человек. Но зная точно, где будут французы, они атаковали отрядом в 200 или 250 человек и захватывали еще пятьдесят единиц оружия. «Противник силен? Избегаем его, — писал Во Нгуен Зиап. — Он слаб? Атакуем». Тот же «механизм» действовал при американцах, а те никак не могли приспособиться, что-либо противопоставить и противостоять такой стратегии.

Восставшие-"инсургенты» неуклонно набирали силы. Они использовали классическую тактику партизанской войны, постоянно давали противнику ложные сведения о численности своих сил во всех районах. Наукой дезинформации они владели в совершенстве. В конечном счете французы стали все больше и больше полагаться на удары с воздуха и напалм. Это наносило Вьетминю большой урон, но не заставило его свернуть с пути. Война стала великим делом всей нации, борьбой за изгнание колонизаторов из Вьетнама. Для молодого вьетнамца было только два выбора: либо он присоединялся к французам, получал за это деньги и сражался за то, чтобы они остались во Вьетнаме; либо он вступал в Народную армию, борющуюся за изгнание французов. Для поколения воодушевленных молодых вьетнамцев выбор был ясен.

Политически французы проиграли быстро. Их расчет на дискредитировавшего себя императора-повесу Бао Дая не оправдался. Помимо военного щита, ему было необходимо обрести поддержку и терпеливое понимание со стороны западных союзников. Для национального лидера у Бао Дая было много слабостей и немало личных недостатков. И прежде всего, он не смог приобрести популярность, которая была в Индии у Джавахарлала Неру...» Никакого сравнения.

В начале 50-х годов французы были все еще уверены в своей безусловной победе, тем более что их поддерживали американцы, которые в качестве молчаливого партнера предоставляли военную и экономическую помощь. К 1952 году Зиап располагал уже вооруженными дивизиями, и количество его войск все росло. На передних линиях у полевых офицеров Франции возрастало уважение к противнику. Финал наступил в 1954 году. Стремясь дать генеральное сражение, французы внезапно очутились осажденными в фортах Дьенбьенфу, находящемся глубоко [263] в горах у границы с Лаосом. Добраться туда можно было только по воздуху. Французское командование надеялось, что Вьетминь предпримет атаку, и основные части Зиапа будут разбиты. Французы уступили высоты противнику, а сами окопались в долине. Они были уверены, что Вьетминь ни за что не сможет подвести артиллерию и противовоздушные средства, но даже если и сможет, то не сумеет правильно ими воспользоваться.

Французы проиграли артиллерийскую дуэль; в руках Вьетминя были не только высоты, но и артиллерия, и они знали, как ею пользоваться. Французский командующий артиллерией застрелился в первую же ночь, и вскоре исход сражения стал совершенно очевиден. Французы дрались храбро, но не могли получать подкреплений. Самолеты, доставлявшие боеприпасы, попадали под плотный заградительный огонь с отлично закамуфлированных позиций из орудий, принесенных по частям на спинах кули. Французы понесли тяжелые потери и проиграли шину.

Хо Ши Мин остается народным героем как для Севера, так и для Юга. После разделения Вьетнама в 1954 году Север являл собой сгусток динамизма, с крепким руководством, с правительством, деятели которого выдвигались в соответствии со своими способностями. На них работала вся система. Этого нигде и никогда не смогли достигнуть ни французы, ни англичане, ни американцы...

Югу же достались лишь последствия восьмилетней войны. Южный Вьетнам был дезорганизован; правительство было неустойчиво; все антикоммунистические настроения ассоциировались с профранцузскими. Народ смотрел на Вьетминь как на освободителя. Люди устали от войны; вся административная система Сайгона была изъедена коррупцией, принесенной французами и успешно воспринятой вьетнамцами, — наследие, остающееся до нынешних времен основной проблемой страны. Любой руководитель, желавший укрепить правительство на Юге, должен был проводить одновременно антифранцузскую и антикоммунистическую политику. Восемь лет братоубийственной войны практически лишили страну — Юг Вьетнама — потенциальных лидеров. Правитель Южного Вьетнама император Бао Дай? Замешанный во многих грязных делах, он призвал Нго Динь [264] Зьема из его монастырского затворничества в Соединенных Штатах, предложил ему встать во главе страны. В 30-х годах Зьем был министром внутренних дел при французах; он принадлежал к аристократической, весьма влиятельной вьетнамской семье. Соединенные Штаты в свое время, хоть и с неохотой, но поддержали Зьема. А в 50-х годах, на послевоенном вьетнамском пепелище не было других способных, людей, которые согласились бы взяться за такое дело, как организация кабинета министров. Значение Зьема состояло не столько в том, кем он был, сколько в том, откуда он взялся, а именно в том факте, что, изыскивая такого лидера, официальным лицам пришлось искать его вне страны. Это было время банкротства кадров в Южном Вьетнаме. (Еще один «индокитайский пепел «. Буржуазно-помещичьи круги Вьетнама не дали достойных лидеров, таких, какие были у революционеров. А у революционеров выросла целая плеяда сподвижников Хо — Ле Зуан, Фам Ван Донг, Во Нгуен Зиап, ЧыонгТинь и многие другие.)

Зьем стал той «соломинкой», за которую ухватилась Америка. Сайгонская интеллигенция дискредитировала себя своим дилетантизмом во время колониальной войны в Индокитае. Многие из образованных вьетнамцев превратились в «сайгонскую буржуазию», стали более «французскими», чем сами французы, были поражены коррупцией. За те годы, когда вьетнамцы сражались бок о бок с французами против своих соотечественников, не появилось ни одного подлинного антикоммунистического героя. Возникали и исчезали только военные «царьки», гангстеры или дискредитированные марионетки. Пришлось остановиться на Зьеме.

В то время американцы вполне представляли себе грядущие трудности. В американском посольстве в Сайгоне многие были настроены против Зьема. Другие, признавая его многочисленные недостатки, осознавали, что другого выбора не было. В 1955 году генерал Лоутон Коллинз, чрезвычайный посланник президента Эйзенхауэра во Вьетнаме, упорно выступал против Зьема. Он заявлял, что Зьем равнодушен, упрям, подозрителен и не желает прислушиваться к американским советам. Его позиции противостояли отчеты полковника Эдварда Лансдэйла, бывшего в то время резидентом американской [265] разведывательной сети в Сайгоне. Лансдэйл, сыгравший решающую роль в разгроме партизанских отрядов на Филлипинах, слал свои отчеты непосредственно Даллесу, главе ЦРУ, и сумел убедить его в необходимости поддерживать Зьема. (Любопытно, что спустя девять лет несколько основных сотрудников Лансдэйла, все еще находившихся в Сайгоне, сыграли решающую роль в свержении Зьема.)

* * *

Американец, в какой бы должности он ни служил, возвращался из Вьетнама разозленным, печальным и с чувством горечи. Горечи из-за вьетнамцев (что легче всего), и горечи за самих американцев в Юго-Восточной Азии. Возвратившийся из Сайгона скажет:

«Ну и крысиная же это дыра!»

Мы же, русские, возвращались из Ханоя в Москву, полные энтузиазма, сознания выполненного интернационального долга.

* * *

В 1963-м власть семейства Нго была свергнута в ходе переворота генералов. И не бескровным путем. В результате военные обрели дополнительный политический опыт. Будучи на десять лет младше других генералов, новый диктатор Кхань представлял новое поколение, и его цели были идентичны тем, что выдвигались младшими офицерами, которым генералы препятствовали стать у власти. Так, с изрядным запозданием, появилось несколько свежих «идей» и, казалось бы, «свежих людей».

Лодж, понимавший все сложности вьетнамской политики лучше любого другого американца, уехал. Его место занял Тэйлор. После инцидента в Тонкинском заливе генерал Кхань, поощряемый американцами, предпринял попытку установить абсолютную власть с сильным центральным правительством. Вновь вспыхнули уличные столкновения; в результате правительство Кханя пало.

Прямое военное правление окончилось. Было создано временное правительство, во главе которого до всеобщих выборов [266] встал Чан Ван Хыонг, общественный деятель, известный своим упрямством и осторожностью. Вновь буддисты стали оспаривать право Хыонга возглавлять правительство, в котором они не занимали ведущего положения. Буддисты также заявляли, что в администрации осталось слишком много лиц — в основном гражданских чиновников, — служивших при Зьеме. Хыонг отвечал, что у буддистов есть основания жаловаться на Зьема, но не на него. А его режиму надо дать время, чтобы он мог доказать свою силу, перспективность и компетенцию.

В ноябре 1964 года в Сайгоне вновь вспыхнули волнения. Но Хыонг стоял прочно. Хотя генерал Кхань, ставший теперь командующим вооруженными силами, мало что предпринимал в поддержку премьера, позиции Хыонга укрепили другие молодые офицеры, перешедшие на его сторону.

В этот период весь мир заговорил о воинствующем движении буддистов, которые стремились взять под контроль ситуацию в стране. В январе 1965-го они спровоцировали демонстрации, потрясшие правительство Хыонга. Генерал Кхань вернулся к власти в результате бескровного переворота. На какое-то время буддисты ослабили давление. Возник вопрос, сможет ли Кхань с молодыми офицерами разработать план сближения с буддистами. Если бы это случилось; Южный Вьетнам получил бы столь необходимую ему политическую стабильность. Но произошло обратное: новое столкновение буддистов и военных стало неизбежным.

Для иноземцев во Вьетнаме все и всегда было поздно. В 1951 году, когда французы все еще держались, было поздно продолжать войну. Поздно было в 1954 году, когда война наконец окончилась; поздно было в 1961 году, когда генерал Тэйлор предпринял последние отчаянные попытки переломить ситуацию, и совсем уж поздно было в 1963 году, когда все попытки удержать позиции потерпели неудачу. Что оставалось делать? Бомбардировки? Абсурд.

Первая попытка подавить восстание на Юге окончилась неудачей. В этой игре новичками оказались США, но не их противник. Не следует думать, что бедняку, лишенному имущества, легче умирать, чем богачу с миллионными счетами в банках. Есть и другое. [267]

Я, российский журналист, проживший с вьетконговцами, учившийся многому у них, с 1956 по 1979 год, с коллегой Дэвидом во многом согласен. Он умел предвидеть ситуацию. Многие наши точки зрения совпадают по очень разным военным, политическим, тактическим и стратегическим проблемам.

В мае 1964 года на министра обороны США Макнамару была совершена попытка покушения. Операцию со взрывом на мосту Конг Ли должен был провести сайгонский подпольщик Нгуен Ван Чой. Покушение не удалось, но Мой стал героем Вьетнама, патриотом, отдавшим жизнь за освобождение Родины. Покушение готовила, конечно же, разведка НФО. Чой был исполнителем, но умел молчать даже приговоренный к смертной казни. Но главное: он был большим патриотом Вьетнама.

Вот как о Чое рассказывала его супруга Фам Тхи Куен, чье имя теперь тоже известно всему Вьетнаму.

Расстрелян за покушение на министра Макнамару. Слово перед казнью...

— Воскресным утром 10 мая 1964 года я не находила себе места: минувшей ночью Чой не вернулся домой. Где он мог быть? Я очень ждала его, ведь мы договорились сегодня побывать у наших родственников. Мои родители — уроженцы Бакбо. Когда-то, гонимые нуждой, они, как и многие их земляки, покинули деревню Ванзяп, расположенную в уезде Тхыонгтин провинции Хадонг под Ханоем, и перебрались в Южный Вьетнам. И хотя они живут здесь, на Юге, уже несколько десятков лет, по-прежнему соблюдают обычаи своих родных мест. Согласно этим обычаям, на следующий день после свадьбы новобрачные должны совершить церемонию «лай мат», то есть нанести визиты родственникам жены. Но вот уже прошло несколько недель, а мы с Чоем так и не сделали этого. Наступило очередное воскресенье.

...Около 9 часов утра в дверях раздался сильный шум, и в комнату неожиданно с грохотом ворвались полицейские. Они тащили за собой какого-то человека со связанными за спиной руками. [268] Это был Чой. В первое мгновение я не могла поверить своим глазам: таким изуродованным выглядел мой муж. Но Чой, как только увидел меня, крикнул:

— Куен, я арестован!

Застыв на месте, я смотрела на Чоя. Как он изменился! Осунувшееся лицо покрыто синяками, волосы спутаны, щеки ввалились. Костюм измазан грязью, залит кровью. Один из полицейских грубо толкнул Чоя на кровать. Другой, видимо старший, обвел взглядом комнату и сказал насмешливо:

— Аккуратно, чисто, красиво. Какое счастье для молодоженов иметь такую комнатку! А ему, видите, еще мятежами понадобилось заниматься!

Указывая пальцем то на одно, то на другое, он продолжал:

— Смотрите-ка! Мандолину имеет! Новая одежда!

Затем, остановив взгляд на мне, обратился к Чою:

— У тебя молодая жена. Что тебе еще нужно?

Откинув резким движением головы прядь волос, спадавшую ему на глаза, Чой ответил:

— Минувшей ночью я, кажется, уже неоднократно говорил тебе об этом. Что мне нужно? Уничтожить всех американских интервентов! Я хочу, чтобы Южный Вьетнам стал свободным!

Полицейский медленно с угрозой процедил сквозь зубы:

— Посмотрим, надолго ли хватит тебе смелости и упорства...

Старший полицейский приказал нескольким саперам, пришедшим с ним, пойти во двор и во что бы то ни стало найти спрятанную там взрывчатку. Затем он подошел к кровати и продолжал:

— Такие мягкие подушки, новые покрывала, а он ими и не пользуется, все слушает этих подстрекателей вьетконговцев. А где сейчас вьетконговцы? Неизвестно. А ты вот связан, избит и скоро снова получишь свое.

Обшарив весь дом и двор, саперы вернулись ни с чем. Никакой взрывчатки они не нашли. Полицейские плотным кольцом окружили Чоя. Один из них спросил меня:

— Не знаете ли вы, где ваш муж спрятал взрывчатку? Может, вы видели, как он зарывал что-то тайком во дворе дома?

— Я не интересуюсь тем, что делает мой муж. Я никогда не видела, чтобы он прятал или зарывал что-то. [269]

— Если вы не скажете, я изобью вашего мужа до смерти прямо здесь, в этой комнате.

— Я ничего не знаю, поэтому и сказать ничего не могу. Я не знаю, где находится взрывчатка.

Полицейские с кулаками набросились на Чоя. Один из них взял провод, оголенный конец приставил к телу Чоя. Удар тока был настолько силен, что Чой упал навзничь, его тело задергалось в конвульсиях. Я не могла глядеть на эту ужасную сцену.

В мгновение ока я соскочила со стула и ринулась на полицейских. Один из них схватил меня за руку, швырнул на стул. Тогда я начала кричать.

Наконец они прекратили истязать Чоя, вновь приступили к допросу:

— Где ты спрятал взрывчатку?

— Я же ответил, что не знаю. Но если вы действительно хотите найти взрывчатку, то идите туда, где находятся американцы. Ищите там — и обязательно найдете.

Побои сменялись допросами. Так продолжалось около часа. Убедившись, что он ничего не добьется, старший полицейский приказал увести Чоя.

Около одиннадцати часов вечера в комнату вновь с шумом ввалилась группа полицейских. Один из них сказал:

— Собирайся, пойдешь на свидание к мужу, он что-то хочет сообщить вам.

Машина, в которой меня везли, свернула в какой-то узкий переулок и остановилась у ничем не примечательного дома. Несколько полицейских быстро вошли в этот дом и вскоре вернулись, ведя с собой девушку, по виду студентку. Затем нас обеих привезли в городскую полицейскую префектуру. Только в комнате допросов я узнала, что студентку подозревают как соучастницу Чоя. Ночью меня начал допрашивать начальник полиции.

— Знаете ли вы, чем занимался ваш муж? — спросил он. — Нет.

— Сколько дней вы замужем?

— Сегодняшний девятнадцатый день.

— Если вы скажете правду, всю правду, то эти дни для вас не потеряны. [270]

Он замолчал и откинулся на спинку кресла. Сморщенное лицо землистого оттенка выдавало в нем курильщика опиума.

— Не скажете ли вы, к кому ходил ваш муж? — продолжал он допрос.

— Каждый день утром, после обеда, а иногда и вечером муж отправлялся на работу. Он редко выходил в город.

— А кто обычно ходил к нему?

— Иногда, очень редко, к Чою приходил один его товарищ. Они либо слушали музыку, либо вместе ремонтировали какие-то электроприборы. Мы поженились недавно, поэтому я пока не знаю его друзей.

Начальник полиции задавал нам один вопрос за другим. Прошло несколько часов. Полицейский повел показать камеру пыток. Он заставлял подолгу останавливаться у каждого орудия и приспособления для пыток...

Затем сказал с угрозой:

— Ну как, видели теперь? Если вы опять будете мне морочить голову, то попробуете все, что видели.

Вернулись в комнату допросов. Шел третий час утра. Мне очень хотелось узнать, где Чой. Я все надеялась его увидеть. Но напрасно.

...Каждый день меня заставляли присутствовать при допросах и пытках, которым подвергались все, кого хоть в какой-то степени подозревали причастным к покушению на министра обороны США

Особенно жестоко пытали Лоя, юношу, арестованного на месте готовившегося покушения вместе с Чоем.

Вечером того первого дня заключения, когда Чой в полдень выпрыгнул в окно, Лой тоже попытался бежать. Он перелез через тюремную стену, но был схвачен. Здесь, в тюрьме, я увидела Лоя впервые. Очень молодой, лет восемнадцати, наверное. Он был уроженцем той же деревни, что и Чой. Когда его арестовали и бросили в тюрьму, другие заключенные вначале отнеслись к нему с недоверием: из-за завитых волос его приняли за модника. Но затем узнали, что Лой работал парикмахером; хозяин заставил Лоя делать себе экстравагантные прически. А когда стало известно, что Лой участвовал в подготовке покушения на Макнамару, недоверие к нему быстро уступило место уважению. [271]

Однажды мы оказались наедине. Он выпалил:

— Чой все взял на себя. Он заявил, что все было организовано им одним и что только он один несет ответственность, никого с ним не было. Как его ни били, он повторял то же самое. Чой очень смел. Я видел, как он выпрыгнул в окно. В этот момент я сидел рядом с ним и догадался о его намерении. Он посмотрел на полицейских, находившихся в комнате, бросил взгляд через окно на улицу, а затем выпрыгнул в окно. Если бы он не упал на проходивший в это время автомобиль, ему, может быть, удалось бы скрыться, даже несмотря на то, что он был в наручниках.

Затем его поместили в палату, где лежало еще семь человек. Окна палаты были затянуты колючей проволокой, дверь постоянно заперта на ключ. В каморке рядом круглосуточно дежурили полицейские. Здесь состоялась встреча Чоя с женой.

— Увидев меня, Чой попытался приподняться, но не смог, — рассказывал Куен.

На его груди виднелись кровоподтеки и ссадины от ударов палок и кулаков. Правая нога — в гипсе. Он очень похудел, глаза ввалились, подбородок заострился. Все лицо покрыто синяками. Глядя на него, я не смогла удержать слез.

— Ну, что ты, — сказал Чой, — это я виноват во всем. Я люблю тебя, очель люблю.

— Вы начнете давать показания? Подумайте еще, — терпеливо убеждал начальник полиции, — знаете ли вы, что ваше преступление чрезвычайно тяжелое? Ведь вы хотели убить одного из самых высокопоставленных деятелей Соединенных Штатов.

— Конечно. Я готов отдать жизнь ради выполнения этой задачи, — ответил Чой.

— Тебе следовало бы подумать о молодой и красивой жене. Теперь и она попадет в тюрьму.

...Вскоре Куен поместили в центральную тюрьму.

— Меня бросили в камеру, где находилось более десяти .-заключенных женщин, — продолжала Куен. — Студентка А. была арестована в момент, когда наклеивала антиамериканский лозунг. Девушку В. арестовали по подозрению, потому что там, где она работала, обнаружили знамя Вьетконга. Однажды утром она возвратилась в камеру из комнаты пыток до такой степени измученной, что еле передвигала ноги и вынуждена была держаться [272] за стенку, чтобы не упасть. Палачи загоняли ей гвозди под ногти. Войдя в камеру, она рухнула на руки подоспевших подруг и разрыдалась.

Вначале все заключенные нашей камеры отнеслись ко мне настороженно, смотрели изучающими взглядами.

Однажды мы разговорились с И. Услышав имя моего мужа, она воскликнула:

— Неужели Нгуен Ван Чой! Так, значит, вы жена Чоя, человека, который чуть было не уничтожил Макнамару?

— Да.

— Он сломал ногу, прыгнув в окно, это верно?

— Да, я была у него в больнице.

— О небо! — воскликнула И.

Вскоре уже вся тюрьма знала новость о том, что жена Нгуен Ван Чоя находится в камере № 4. Из многих камер, расположенных поблизости, доносились голоса:

— Где жена Чоя? Это та новенькая?

— Да, она самая...

Как-то одна из женщин сообщила, что совсем недавно видела Чоя.

— На носилках лежал юноша, укрытый одеялом. Была видна только его голова. Он казался не старше двадцати. На расспросы один из охранников сказал: «Это тот самый человек, который пытался убить господина Макнамару!» Услышав это, мы бросились к носилкам. Охранники кулаками отгоняли нас, но мы не отступили. В конце концов они были вынуждены разрешить кому-либо из нас поговорить с больным. Но он лежал неподвижно, с закрытыми глазами...

* * *

11 августа Чою объявили смертный приговор. Куен увидела фотографию в газете «Тхиен ти» ("Добрая воля"). Да, это был Чой. Он стоял перед столом, на котором лежала мина и моток провода. Под фотографией была подпись крупными буквами: «Телефонный звонок — требование обменять жизнь американского полковника на жизнь вьетконговца Нгуен Ван Чоя». В статье говорилось следующее: «Партизаны Венесуэлы в Южной [273] Америке поймали американского полковника и требуют обменять его на вьетконговца Нгуен Ван Чоя. Их условия: «Если во Вьетнаме расстреляют Нгуен Ван Чоя, то час спустя в Венесуэле будет расстрелян полковник Смоленс».

Куен ждала дня, когда можно будет пойти к Мою, чтобы отнести передачу, лекарства и сообщить ему это известие.

— Только 15 октября я принта в тюрьму Тихоа. На воротах тюрьмы был натянут большой транспарант. Войдя внутрь, я увидела, — рассказывала Куен, — что все стало здесь по-другому, на всем пути в отделение приговоренных к казни стояли жандармы. Я подумала: наверно, в тюрьму скоро приедут господа из Высшего государственного совета, и жандармы выставлены как почетный караул. Молча, с корзинкой в руках я прошла между двумя рядами жандармов в канцелярию отделения. Возможно, ни одна женщина никогда не ждала своего мужа в тюрьме приговоренных к смерти так спокойно и уверенно, как я тогда. А думала, что, если смогу увидеть сегодня Чоя, я расскажу ему столько новостей, прочитаю статьи, где пишут о нем, статьи, которые я уже выучила наизусть, расскажу, с какой радостью было встречено известие об обмене Чоя на полковника Смоленса. Я ждала очень долго. Больше чем через час один из полицейских сказал мне:

— Сегодня в тюрьме встреча особых гостей, никому не разрешены посещения или передачи. Придете в другой раз.

Я попросила его передать Чою в камеру корзинку с едой, но он отказал и сказал, чтобы я приходила после полудня. Было десять часов утра. Я повернулась и опять пошла между рядами жандармов, стоявших неподвижно, словно статуи, на расстоянии одного метра друг от друга. Выйдя из тюрьмы, я увидела большую группу репортеров, вьетнамских и иностранных.

Подошла к воротам, уступила дорогу военной машине «404», везшей гроб. «В тюрьме умер заключенный», — подумала я. Около тюрьмы, по всей улице Хоахынг уже стояли охранники-жандармы. Я подошла к стоянке велосипедов и вдруг услышала:

— Это жена того, кто подложил мину под мост Конгли, да-да, это она. Почему же она возвращается?

— Они собираются убить ее мужа, а она уходит? [274]

Я не могла поверить своим ушам. Как это может случиться?

С плачем я кинулась к воротам тюрьмы.

Створки ворот были плотно закрыты. Несколько жандармов преградили путь.

— Не смейте убивать моего мужа! Дайте мне увидеть его!

Один из жандармов схватил меня за руки.

— Приказ сверху — никого в тюрьму не пускать. Обливаясь слезами, Куен кричала, требуя, чтобы они дали встретиться с Чоем.

— Мне казалось, что я схожу с ума, что я вижу, как его выводят к месту казни.. .

...Это произошло в Тихоа. Чоя расстреляли в одиннадцать часов...

История Чоя была пересказана в нескольких версиях и сыграла большую пропагандистскую военно-политическую роль, имела сильный отклик не только во всем Вьетнаме, но и далеко за рубежом. Службы ведения психологической войны тоже учились работать.

Информационная война, находки и заблуждения

Этот раздел моего журналистского поиска я считаю одним из самых сложных и деликатных, ибо касается «чужих тайн», о которых нельзя было говорить в 60-80-х годах и многое до сих пор расценивается «неадекватно» в разных службах.

Война, как известно, — это густая «каша», которая варится в результате деятельности не только великих стратегов, генералов, полковников, лейтенантов, не только тайно перебрасываются армии, миллионы солдат, передвигаются танковые колонны, наносятся массированные удары авиации и артиллерии, но и задействованы все рода войск, впереди которых идет разведка, устанавливается система контактов, оперативной и технической связи. Одни разведданные добываются визуально, авиафотосъемкой, путем радиоперехвата, но они часто требуют личного подтверждения, тщательной проверки, выхода разведчика на встречи с агентами, получения достоверной информации, которая [275] подвергается срочной обработке и отправляется в Центр. В Москву ли, Вашингтон, Париж, Пекин, Ханой? Везде система одинаковая. Меняются лишь детали, зависящие от степени технической готовности.

Главное же для разведчика — это налаживание и поддержание надежного функционирования агентурной сети, Теоретически не секрет, что такой сетью во Вьетнаме, как на Севере, гак и на Юге, обладали все — французы, американцы, японцы, КНР, СССР, другие социалистические страны, включая КНДР, Албанию, Монголию и даже Лаос. «Работали под разными флагами» и порой весьма эффективно. Вьетнамцы знали об этом, выставляли активные контрразведывательные барьеры, применяли различные меры по дезинформации, накрывали и арестовывали агентуру врага. Но что греха таить, в некоторых случаях в условиях развитой «шпиономании», усиленной жесточайшим военным временем, боевой дисциплиной, суперсекретностью (враг повсюду! Берегись! Он коварен и все подслушивает!), были неизбежны и перегибы. Теоретически в предательстве, измене, болтливости (сознательной и непреднамеренной), разглашении военных, политических, экономических, идеологических и других секретов мог подозреваться и осуждаться каждый находившийся во Вьетнаме человек.

Действовал и страшный закон, по которому за контакты с иностранцами (без различия с какими: русскими, китайцами, поляками, американцами, японцами, каких военно-политических взглядов, сфер деятельности) грозило тюремное наказание, вплоть до смертной казни. Закон был не шуткой, и его боялись все вьетнамцы. Наводил он страх и на иностранцев, особенно на тех, кому предстояло неофициально встречаться с гражданами Вьетнама. Но ко всему, даже к страху, человек привыкает... Поэтому о многом лучше не знать. По крайней мере, гражданскому человеку, а не военному, не разведчику, не дипломату, не коммерсанту, не журналисту.

Вряд ли удивлю мир, заявив, что, работая во Вьетнаме, помогая делами, душой и сердцем вьетнамскому народу, все советские люди без исключения, от посла Щербакова Ильи Сергеевича или Чаплина Бориса Николаевича, людей самобытных, ярких, талантливых, до самого рядового сотрудника, находились [276] под «колпаком» ЦК КПСС через свои непосредственные учреждения. Вся информация сходилась на Старую площадь, где бы, как бы и кем бы она не добывалась: разведчиками, «чистыми» дипломатами, журналистами, военными специалистами из многочисленных служб Министерства обороны, связистами, представителями торгпредства, «Аэрофлота» или Морфлота СССР.

Особенно трудно приходилось кадровым разведчикам. Если все гражданские собирали информацию на уровне дилетантов, то от разведчиков Центр требовал квалифицированного профессионального подхода. Но требования, как часто бывает, превышали реальные возможности разведки. Интеллектуальная, страноведческая, литературная, языковая и иная «гражданская» подготовка журналистов и дипломатов, а также разных других «докторов различных наук» были выше, чем у кадровых разведчиков. Они в этом не признавались, но все знали и делали необходимые разумные выводы.

Они «поделили» между собой «интеллектуалов». Военные через атташат «работали» с «Правдой» и «Известиями».

КГБ (через резидента — сначала 1 -го секретаря, затем советника, а также через замов резидента — консула и зама торгпреда) поддерживал отношения с корреспондентами ТАСС, «Известий», «Правды», «Радио-телевидения». АПН в 60-80-х годах был почти «вотчиной» военной разведки (ГРУ). Многое считалось «нормой». Все знали «кто есть кто», но все тогда умели хранить тайны. С одной стороны была война. С другой — на всех был один ЦК-Кадровые разведчики «поселились» в среде советских журналистов только с 1967 года, и это стало создавать некоторые неудобства для газетчиков, тассовцев и радийцев. Как бы не все стало можно высказывать вслух. Наверняка информация «уплывет», и никогда неизвестно, какое получит толкование. Но то, что разведчик обязательно использует ее в своих целях, это было ясно.

Не думаю, что обо всем этом не знали вьетнамцы, усилившие в 1967-1968 годах и без того повышенное внимание к журналистам. Появились сведения, что усилилась система подслушивания (в основном через телефонные аппараты), стали устанавливаться [277] различные «жучки», а в 1970-х уже была закуплена спецаппаратура в Германии и Японии. Разведчикам, журналистам и всем, кто работал не в посольствах, пришлось перестраиваться, сознавая, что действуют под постоянным круглосуточным наблюдением и своими неосторожными поступками, высказываниями, даже отдельными «нескромными политическими, не говоря о военных, вопросами», могли бы поставить в трудное положение не столько себя — иностранца, сколько своего собеседника-вьетнамца.

Случаев высылки за открытый шпионаж советских, китайских и других граждан из Вьетнама не было, но вьетнамские граждане (и об этом доподлинно известно) на допросы к госбезопасности попадали, вынуждены были давать неприятные показания и получали определенные задания (начинали участвовать в «игре» контрразведывательных органов). Что же, шла война, и на многое были свои «скидки», многое можно было понять и объяснить. Тем более что Восток — дело хитрое... А о правах человека тогда говорили мало.

Иностранцы в Ханое «варились» в одном «котле», и здесь многое знали каждый о каждом. Возможно, некоторые «ярлыки» были предвзятыми и неточными, но так сложилось, что корреспондента «Франс Пресс» Жана Венсана, 45-летнего хромого человека, жившего в отеле «Хоа Бинь» с секретарем длинноногой блондинкой Региной, приписали к органам французской разведки. Мол, если служил во французской колониальной армии офицером в Индокитае, то так погоны и не снял. А хромота — последствие от ранения под Хайфоном — это лишь удобное прикрытие. Машину водила Регина, а Жан Венсан только пил виски и коньяк, собирал информацию через посольские каналы и отправлял информацию в Париж. (Информация эта вся обязательно проверялась и визировалась отделом печати МИД, а наделе службами безопасности ДРВ.) Слежка за Венсаном велась почти в открытую, и Жан знал своих «опекающих» в лицо, а некоторых даже угощал бутылкой пива «Ханой» или «Чук Бать» в баре «Хоа Биня». (В колониальный период — «Мажестик».)

Следующий Жан из «Франс Пресс» — Жан Маолик жил уже в отдельном доме. Переводчик у него был, пожалуй, самый подготовленный [278] сотрудник УПДК Вьетнама. Однажды он совершил оплошность: не написал обычного «бао као» (сообщения, рапорта) на подопечного. За это он был сильно раскритикован и очень расстроился.

Маолик был человеком добрым и, узнав, что его переводчик подвергся критике — «фе бинь» — по его вине ("в тот день он плохо себя чувствовал», провалялся в кровати и ни с кем не говорил даже по телефону — ничего и не на кого было доносить), посоветовал пожилому переводчику-вьетнамцу из УПДК (управления по обслуживанию дипкорпуса): «Ты не очень расстраивайся. Но чтобы тебя не выгнали с работы, в следующий раз если не можешь что-либо сам выдумать, то обратись ко мне. Я сразу что-нибудь натворю или скажу «лишнего». В целом все тогда обошлось, но журналисты «намотали себе на ус», как следовало себя вести, если сотрудники УПДК приходились им по душе. А такое бывало.

Парадоксы случались, и нередко: объект наблюдения и службы проникались взаимной симпатией. У меня по крайней мере так было неоднократно и, благодаря этому, я многое узнавал о себе: и то, что было, и то, что не было. Но чаще всего, мне докладывали о других. Корреспонденты АДН — все, например, были сотрудниками военной разведки ГДР, венгры из газеты «Непсабадшаг» — «чистые» журналисты, чехи — все «леваки», выступали против советского вторжения в Чехословакию в августе 1968-го, китайские журналисты — из спецслужб... И меня не удивляло, что позже вся эта информация полностью подтверждалась. Чех, например, после августа 1968 года был отозван в Прагу, уволен из штата ЧТК, устроился на работу таксистом. Но это был блестящий журналист-профессионал. Он написал книгу-бестселлер о своей журналистской карьере и работе во Вьетнаме (1967-1968 гг.).

Венгры Дьюла Кешешди и Ласло Сабо были партийными журналистами и следили только за перемещениями в партаппарате ДРВ, Дитер из ГДР был по-немецки четким офицером и мог точно сказать номер любой сайгонской воинской части и место ее расположения.

В отеле «Тхонгнят» напротив корпункта «Известий» снимал в 1968 году номер помощник польского военного атташе. 22 августа [279] 1968-го у меня на обеде был член ЦК КПЧ, главный редактор газеты «Руде Право» Зденек Горжени, мой старый московский коллега и друг. Вдруг неожиданно влетел в номер польский «сосед».

— Я слышал, что у тебя Горжени. Хочу задать ему несколько вопросов о положении в Чехословакии!

— Послушай, Янек, — сказал я. — Здесь журналисты — мы. И мы привыкли задавать вопросы. Так что выпей рюмку и оставь нас! Здесь другой «клуб».

Янек рюмку осушил, но позже, как я узнал от друзей, донос все-таки на меня настрочил. Писал в Варшаву, но дошло до Москвы, как русский журналист не позволил поляку «поработать» с чехословацким «объектом» в самый кризисный момент в Праге. Мне не поздоровилось. Но пронесло. Вьетнам спас.

Не самые лестные замечания оставляла о русских коллегах польская журналистка и писательница Моника Варненска. Ее чаще других в 60-70-х годах перепечатывали в СССР, она считалась лицом влиятельным и доверенным в различных кругах ДРВ. «Русская журналистская вольница» пятерки советских собкоров несколько раздражала госбезопасность (конг ан), и было решено в Ханое их несколько приструнить. Продумана активная мера. В качестве «проводника» идей была избрана Моника, которая в одной заметке для «Жиче Варшавы» написала буквально следующее: «Русские журналисты недисциплинированы. Во время бомбежек и воздушных тревог они не спускаются, как это положено, в бомбоубежища, не одевают каски, а от страха пьют в баре рюмку за рюмкой...»

Все было рассчитано до тонкостей. «Недисциплинированность» — покритикуют, но еще, возможно, сойдет, «страх» в военное время — состояние неновое и простится, но вот «пить рюмку за рюмкой» — это при морали ЦК КПСС сурово наказуемо.

Здесь мы должны были получить на «полную катушку». В Москве сигнал был принят. На него отреагировали, сообщили в Ханой. Посол Щербаков — защитник и «ангел хранитель» журналистов ходу «телеге» не дал, но нам сказал: «Кто из вас так не угодил Монике Варненской, что она стала выполнять чужие задания и писать публично доносы? Подальше от нее, друзья-товарищи. [280] Береги вас...» И только поправил «чапаевские» усы... Надежно прикрывал от неприятностей журналистов и посол Борис Николаевич Чаплин.

Югослав Жика из «ТАНЮГ» был человеком особого склада. Кое-кто сказал о нем: «Стреляный воробей, летающий в любом саду-огороде». Он не скрывал своих связей со спецслужбами, и не только с югославскими. Через него шли некоторые контакты с Западом, и Жика этим умело пользовался. После Ханоя он уехал в Бангкок, затем в Европу. Больше я о нем ничего не слышал. Знаю, что развелся с женой, оставил двоих детей. Но всегда возил с собой картину сайгонского художника Кхак Виня «Замкнутый круг жизни», в которой видел особый смысл.

Монголы в Ханое постоянных корреспондентских постов не имели. Сюда наезжали только спецкоры, проводили несколько недель и расставались с городом на Красной реке как самые добрые друзья.

Они не скрывали, что приезжали с несложными заданиями ЦК МНРП, и им помогали все. Из монгольских спецслужб в Ханое самой активной была группа девушек-"слухачей». Они великолепно знали китайский язык и занимались радиоперехватом по всей Юго-Восточной Азии и Индокитаю. Все они, как правило, были одинокими, очень красивыми и из иностранцев отдавали предпочтение советским братьям. По крайней мере, делали в Ханое одно дело... Их умением все понимать и работать сутками восхищались знатоки, специалисты по их роду профессиональных занятий. И «примкнувшие» к ним.

С китайскими журналистами у нас столкновений-конфликтов не было. И не потому, что вьетнамцы умело «разводили нас по разным углам, как моряков в Хайфоне, в международном клубе», а просто срабатывало воспитание, возможно, коллегиальность.

В 1978-м, в канун вьетнамско-китайского конфликта, у меня стали складываться товарищеские отношения с заведующим корпункта «Синьхуа» в Ханое. Мы даже успели отобедать на корпункте «Известий». Коллега тоже когда-то, до 1960 года, учился в Москве, в МГИМО, и мы вспоминали общих преподавателей — знаменитого Исаенко, заведующего кафедрой китайского и вьетнамского языка, и других. Никаких политических [281] споров... Через несколько дней мне стало известно, что китайский коллега срочно покинул Ханой. Причина осталась неизвестной. Возможно, готовилась пограничная война, возможно и другое. Я не особенно предавался догадкам.

Случай для спецслужб рутинный, не принципиальный, но и он отнимал силы, занимал мозг, время, требовал определенного внимания. В конце апреля 1979 года в Ханое появился известный западногерманский журналист, корреспондент «Шпигеля» Норберт Кюхинке (да, тот самый, что снимался в советском фильме «Осенний марафон» и здорово посмешил зрителей). В Ханое он основательно поразвлек контрразведку. Двое в штатском привели Норберта ко мне в гостиницу, сказали, что он просил встречи со мной от имени каких-то важных московских чиновников.

«Да, да, — говорил Кюхинке. — Я от Фалина и Загладина из ЦК КПСС. Ты их, конечно, знаешь. Я должен что-то яркое написать о Вьетнаме. Помоги! А пока налей! Я бросил пить. Но жара такая, что если не выпью, то не приду в себя... Помру и точка!»

...В итоге Норберт запил и все повторил почти по сценарию «Осеннего марафона», только я заменил ему актера Евгения Леонова. И финиш был невеселый. 9 мая он улетел в Москву, побывав в ханойской психушке вместо вытрезвителя. Бедный Норберт. Он не выполнил задания ЦК КПСС, а оправдываться пришлось другим.

Вьетнамская контрразведка безусловно тоже не оставляла этот «казус» без пристального внимания.

Нужные встречи были организованы Норберту в Ханое. Он был принят на высоком уровне, но не помнил с кем, где и зачем встречался. Вьетнамцы только руками развели. «Активная мера» не получилась. Подвел запой немца, расчет на серию статей в «Шпигеле» не прошел. Вышла вторая серия «Осеннего марафона» не в кино, а в жизни. Только, пожалуй, кроме меня и вьетнамских агентов, никто ее не видел.

Была и другая деликатная особенность в деятельности спецслужб: следить за видными представителями интеллигенции, не допускать утечки информации, предупреждать диссидентские выступления и главное — оберегать их добрую репутацию. [282]

Как-то один мой знакомый, сотрудник якобы комитета по культурным связям с заграницей, думаю, из самых позитивных побуждений меня... обескуражил. Он сказал следующее: «Послушайте, вас знают и ценят во Вьетнаме. Вы дружите с самыми знаменитыми писателями, художниками, актерами, часто встречаетесь с ними, вместе проводите многие праздники. Умоляю вас, не задавайте им никаких политических вопросов. Это сможет и им и вам очень навредить».

— А кто вам сказал, что мы вообще говорим о политике, хотя кем это возбраняется? — переспросил я, заняв выжидательную позицию. Я был в трудном положении. Как поступить?

Я почувствовал, что где-то, наверное, бродили или даже сгущались тучи. Кто-то, видимо, желал вбить клин между мной и моими верными друзьями — писателями, художниками, драматургами, теми, кого называли «Золотые колокола Вьетнама». Если тучи надо мной, то полбеды. У меня был выход — отъезд домой, в Москву. А если над ними? Как им помочь?

Я рассказал об этом инциденте одному из моих друзей, и тот ответил:

— Это уже не в первый раз. «Копали» под нас всегда, теперь, наверное, роют и под тебя. Каждому «овощу» — свое...

Сначала нас пытались дискредитировать спецслужбы французских колонизаторов, затем американских империалистов, в 1975-1979 годах — китайские гегемонисты. Да только ли они? Существуют и другие «умельцы».

Возможно, человек, с которым ты общался, действовал из наилучших, но перестраховочных соображений. Не исключается и провокация. Лучше не обрати внимания. Пусть все будет, как прежде. А мы разберемся. Время все раскроет, расставит по местам.

Признаюсь, это был психологически очень трудный момент в моей индокитайской жизни. С помощью друзей — вьетнамских писателей, поэтов, художников — я его пережил, сумел по-новому посмотреть на многие проблемы, о которых просто прежде не думал. Хотя и не мог не догадываться.

— Что такое интеллигенция? — спрашивал Нгуен Туан и сам отвечал: — Это — стержень, сила и совесть нации. Ее могут подрывать как чужие, так и свои. История знала и то, и другое. И [283] если Вьетнам всегда достигал побед в борьбе за свободу и независимость в течение многих веков, то в этом есть и заслуга великих мыслителей Вьетнама от Нгуен Зудо наших дней.

Как многому в Великой Отечественной советский народ был обязан гражданскому и творческому подвигу Константина Симонова, Михаила Шолохова, Ильи Эренбурга, Леонида Соболева, Михаила Луконина и других известных и менее известных литераторов, так и Вьетнам обязан своим «Золотым колоколам» — Нгуен Туану, Суан Зиеу, Нгуен Ван Бонгу, То Хоаю, Чан Ван Кану, Нгуен Динь Тхи и другим. Они тоже сражались за Родину. Своим оружием. Пером и кистью.

Мне было известно, например, что американские и китайские представители служб психологической войны считали одним из своих опаснейших врагов писателя Нгуен Туана и поэта Суан Зиеу. Их произведения были запрещены в Сайгоне и не печатались в 70-х годах в Китае. Причина? Они говорили о глубоком вьетнамском патриотизме, несгибаемом национальном духе, о вере в победу, единство, свободу и независимость Родины.

И я понял: если бы поддался на то «предупреждение», то сколько бы потерял в творчестве и жизни. И Туан бы мне этого не простил...

Я бежал на каждую новую встречу с Туаном, словно чувствовал, что этих встреч остается все меньше и меньше... Я любил Нгуен Туана, знал его многие годы, и он для меня никогда не изменялся. Одним и тем же веселым, добрым светом сверкали из-за очков его глаза. Тот же высокий лоб, обрамленный седыми длинными волосами, ложившимися на воротник его шерстяной рубашки. Те же воинственные усы. Та же обкуренная трубка...

Я готовился к каждой встрече с Туаном, знал его любимые цветы фузунг, которые он называл цветами «прекрасных мгновений». Их чудесные шапки всегда воскрешали его воспоминания о далеких годах. Когда-то с цветами фузунг встречала писателя после возвращения из колониальной ссылки жена. С цветами фузунг он шагал с маленьким сыном, который в 60-х уже был полковником танковых войск ДРВ. Эти цветы фузунг стояли в самодельной вазе из снарядной гильзы, когда [284] он заканчивал «Очерки войны Сопротивления», удостоенные национальной премии по литературе (правительство республики наградило Нгуен Туана орденом Сопротивления I степени). С цветами фузунг я видел Туана вечером 30 апреля 1975 года, когда в честь освобождения Сайгона весь Ханой вышел на улицы. Нгуен Туан стоял в окружении пятнадцати внучат. Он смотрел в небо, которое разрывали огни победных фейерверков.

— Ты знаешь, — как-то сказал мне Нгуен Туан, — я почему-то в мыслях часто возвращаюсь к прошлому, к моей юности. Это было давно. В Ханое в канун нового, 1941 года. Я прибыл в столицу... в наручниках, в арестантском вагоне в сопровождении полицейских. Возможно, кого-то и ожидал новогодний праздник, а я отправлялся в ссылку. Это был мои второй арест по политическим мотивам. В 1929 году пришлось уже отсидеть в бангкокской тюрьме. Как часто в жизни в трудные моменты нам видятся безвыходные тупики, но время и борьба доказывают, что это были не тупики, а лишь крутые и порой опасные повороты. И вновь перед тобой дорога...

Однажды в полицейском участке Нгуен Туану был задан вопрос: «Род занятий?» — «Литератор», — ответил писатель. «Лицо без определенных занятий», — было занесено в протокол.

Порой судьба изощряется в ненависти к человеку, думал тогда, в 1941-м, Туан, и вспоминал старую легенду: «Два мандарина обратились к королю, желая определить судьбу поэта. У этого человека, говорили они, есть два пути: или с нами, или на плаху. Талант не живет в одиночку...» Поэт избрал плаху...

— Правда, до плахи у меня дело тогда не дошло. Но и с «королями» я не пошел, — продолжал Нгуен Туан. — Через несколько дней события резко изменились.

Колониальная администрация, желая успокоить индокитайскую интеллигенцию, чувствуя, что сместились ориентиры, присудила первую премию за книгу «Тени и отзвуки времени». Вскоре я получил не только свободу, но и чек в Индокитайском банке на целых 500 пиастров. По тем временам это была солидная сумма, учитывая, что мешок в сто килограммов риса стоил два-три пиастра. За столько же можно было справить европейский костюм... [285]

Что делать со свободой, я знал, но как поступить с деньгами?.. — Туан улыбнулся в усы. — Решение было найдено. Разыскал одну из своих знакомых — известную в те времена певицу — и отправился с ней в банк. Получил деньги, отдал их даме. Прежде, в трудные годы, она не раз помогала мне.

Но вряд ли эти деньги могли покрыть те расходы, которые она несла, оплачивая долги молодого писателя. И есть ли вообще та монета, которой оплачивается признательность и доброта?

— В годы первой войны Сопротивления, — продолжал Туан, — наши дороги разошлись. Я ушел в партизанские районы, а она осталась в столице, не теряя связи с революционерами. Однажды друг привез от нее посылку. Я развернул сверток и обнаружил слиток золота и шелковый платок. Слиток золота? Я отдал его революционной власти. А вот платок... — Туан вытащил его из нагрудного кармана и развернул...

Долго, сосредоточенно смотрел он на причудливые вензеля. Затем сложил платок и спрятал в нагрудный карман.

— Она погибла во время первой войны Сопротивления. Как и при каких обстоятельствах — не знаю. Мне неведомо, где ее могила; но память о ней сохранил навсегда. Я запомнил ее слова: «На Востоке краешком засветилось солнце: заря — это предвестница дня, это путь к дневному курьеру». Сейчас этот дневной курьер несется над всем Вьетнамом.

Однажды Туан пришел ко мне в канун нового года. В коричневой вельветовой куртке, в черной шерстяной рубашке. (Это была его любимая одежда.) Писатель протянул мне свою новую книгу: старый человек должен еще писать и новые книги.

— Читатель видит в нас источник нравственной силы. Он не прощает нам слабых, бездушных строк. Чашечка зеленого чая утоляет жажду, рис кормит человека, а книга насыщает мозг, — говорил мне Туан. Он приобрел известность в литературных кругах в середине 30-х годов. Еще до Августовской революции 1945 года без колебаний включился в революционную борьбу. В 1946-м — в возрасте 36 лет (родился 10 июля 1910 года) стал первым генеральным секретарем Ассоциации литературы и искусства Вьетнама. Его книги и рассказы «Чашка чая из утренней росы», «Без родины», «Храм музыки», «Дух сопротивления [286] «, «Черная река» и многие другие отмечены романтической приподнятостью, отточенностью стиля. В переводах Нгуен Туана Вьетнам «открыл» Чехова, Гоголя... Он — автор статей о творчестве Л. Толстого, Ф. Достоевского...

Когда массированным налетам американской авиации подвергался угольный район Вьетнама — Хонгай, он писал гневные репортажи с места событий для ханойской газеты «Тхонгнят» — «Единство». Как-то я застал Туана за письменным столом. Он заканчивал новеллу «Островной уезд». За окном громыхала гроза. Писатель открыл ставни: «Люблю буйство природы. Дожди вспучивают ручьи и реки, правда, они грозят прорвать дамбы, но зато обновляют землю». Пока Туан заваривал крепкий зеленый чай, я углубился в чтение его новеллы.

Легендарные герои словно восстали из огня туановской водяной бамбуковой трубки — кальяна...

«Гудит северный ветер. Голубоватые блики пламени пляшут на бревнах. Я чувствую, как глубоко в душу мне западают знакомые издавна стихи прославившегося в боях князя Чан Куанг Кхая. Да будет дозволено мне перевести на нынешний наш язык их начертанные старинными иероглифами строки:

Не надо жалеть
ни стараний, ни сил,
чтоб мир вековечный
на нашей земле наступил...

Нгуен Туан не жалел своих сил во имя этой великой цели.

Когда над Винем — главным городом провинции Нгетинь, что лежит примерно в 300 километрах от Ханоя, и днем и ночью патрулировали американские самолеты, Нгуен Туан приезжал на зенитные батареи, в рыбачьи селения и читал бойцам, крестьянам, строителям дорог свои новеллы. Когда в декабре 1972-го стратегические бомбардировщики сбрасывали «ковровую» смерть на Ханой, превращали в руины Кхамтхиен — улицу древних Звездочетов, он писал книгу «Ханой сбивает самолеты». Очерки и новеллы, составившие книгу, — рассказы о людях фронта. Ракетчики и летчики, бойцы ударных строительных бригад и отрядов самообороны... Их подвиги, описанные Нгуен [287] Туаном, вошли в антологию произведений о великих победах Вьетнама.

Как-то премьер-министр Фам Ван Донг спросил Нгуен Туана:

— Скажите, мэтр, что пишете?

Туан хитро улыбнулся и переспросил:

— А что бы вы хотели и стали печатать?

— Все, — ответил Фам.

«В годы мира силы свои напрягай», — повторял Туан слова Чан Куанг Кхая. «Тысячу лет будут озарены светом горы и реки твои». И тут же заметил: «Деревья хотят тишины, но ветер им этого не позволяет». Фам Ван Донгу, талантливейшему человеку и политику, были понятны эти слова...

— Жизнь — как крутая горная дорога, — часто слышал я от Нгуен Туана. — Писатель — вечный путник. Он словно поднимается в горы, по крутизне, где надрываются даже идущие без вьюка кони. И как он мечтает тогда о нежном и ласковом море! Пот льет с него градом. Жажда все сильнее. Но помни: чем труднее, тем соленее должно быть питье. Прими крупицу-другую соля, и ровным станет шаг, ноги пойдут бодрей по острым камням, не защемит болью сердце (с солью во Вьетнаме часто ассоциируется понятие воли человека. — М. И.).

* * *

Нгуен Туан ушел из жизни, но не из моей памяти военных лет. И тем, что я прожил в «Метрополе» в номере 112 почти десять лет, я обязан Туану. Он мне как-то в 1967-м сказал: «Если хочешь написать что-либо большое, живи только в номере 112, там Грэм Грин закончил «Тихого американца». Напиши про «Тихого русского». Сможешь?» — «...Пойдет!..» — «Тебе сам Бог велел...»

* * *

Я не встречал более открытого, восторженного и, наверное, ранимого человека среди вьетнамских литераторов, чем Суан Зиеу (Нго Суан Зиеу родился 2 февраля 1917 года в провинции Нгетинь). Один из крупнейших вьетнамских поэтов старшего [288] поколения. Он из той плеяды литераторов, о которых говорят: «В одно прекрасное утро проснулся известным». Это его великоханьские гегемонисты были готовы приговорить к смертной казни за свободолюбивые стихи.

...Поэт любви. Так назвали Суан Зиеу еще в 30-х годах. Пожалуй, не было ни тогда, ни сейчас ни одной школьницы во Вьетнаме, которая бы не носила в портфеле сборника стихов Суан Зиеу или не переписала его строки в свою тетрадь-дневник. 'Во время войны он стал поэтом солдатской песни. Суан Зиеу — это вьетнамский Симонов.

Долгие годы первой и второй войны Сопротивления поэт сражался с врагом своими стихами, издал в освобожденных районах книги «Под золотой звездой», «Свет», «Мать и дитя». Его герои — это бойцы Народной армии, идущие по дорогам войны, это — партизаны, не дающие покоя врагу в сельской местности, это — крестьяне и рабочие, это народ, давший клятву отстоять и освободить Родину.

1964 год. Военный пожар вновь взметнулся над Северным Вьетнамом. Плечом к плечу встали матери и отцы, братья и сестры. В те военные годы мы встречались с Суан Зиеу после каждой его и моей командировки на фронт.

Однажды в 1967-м Суан Зиеу вернулся из поездки в район города Винь особенно взволнованным. Мы просидели тогда до позднего вечера. Перед самым уходом он мне сказал:

— Мир можно видеть в разном цвете: голубой — это любовь, радость, счастье. Черный — это ненависть, гнев. Я столько лет писал, видя мир голубым.

— Теперь, когда враг посягает на нашу честь и землю, я вижу заокеанских пришельцев в самом черном цвете.

Из той поездки он привез такие стихи:

Вихрями шли самолеты, небо тонуло в пыли,
пули свистели, а в лодках женщины стоя гребли.

В том же 1967-м Суан Зиеу на горе Куэт, рядом с Виньской электростанцией, собирал материал для газетного очерка. (Все поэты и писатели Вьетнама в военные годы работали и как журналисты.) Неожиданно начался налет. Зенитчик прикрыл его [289] своей грудью и был тяжело ранен. Он спас жизнь поэту. Когда Суан Зиеу пришел в госпиталь навестить бойца, то юноша, перенесший тяжелую операцию, сказал: «Я закрыл вас грудью и сделал бы это еще много раз. До тех пор, пока жив. Ваши стихи мощнее тысяч зениток. Они не только стреляют по врагу, они воспевают жизнь. Бейте врага сильнее своими стихами. И за меня... тоже».

На следующее утро юноша скончался... [290]

 

 

Глава IX.
Партизанская война

По следам «зеленых беретов». С лицензией на убийство

...Снова Бангкок. В кафе на одной из главных улиц таиландской столицы я ожидал американского летчика Майкла Уотта, с которым накануне условился о встрече. Летчик опаздывал, и, чтобы как-то занять время, я просматривал свежие номера газет. Заметка в «Бангкок пост» меня заинтересовала:

«Труп Тхай Кхак Тюена — сорокалетнего вьетнамца — покоится на 30-метровой глубине в Южно-Китайском море, неподалеку от Нячанга. Водолазы американской армии искали его, но не нашли...»

Кем и за что был убит Тюен? Кто он?

Дверь кафе отворилась. На пороге стоял Уотт. Лицо его было озабочено.

— В чем дело, Майкл?

— Плохие вести. Видимо, мне вновь придется вернуться в Южный Вьетнам и воевать еще несколько месяцев. [291]

Он 'заказал виски. Глотком осушил стакан.

— Думаю, что это произошло не без содействия кое-кого из ЦРУ.

— При чем же здесь ЦРУ? — полюбопытствовал я.

— Ты, видимо, не представляешь, на что они способны. А у меня кое с кем из них старые счеты.

Чтобы перевести разговор на другую тему, я протянул летчику «Бангкок пост».

— Что ты думаешь об этом?

Уотт пробежал заметку.

— Видимо, тоже дело рук ЦРУ. Говорят, что этот парень Тхай Кхак Тюен был двойным агентом. Его застрелили 20 июня 1969 года «зеленые береты».

Больше Уотт ничего не знал.

Разговор наш длился еще несколько минут: Уотт должен был собрать багаж и в тот же день вылететь на авиабазу в Такли. Позже я узнал, что он был сбит над джунглями Южного Вьетнама...

Через несколько дней после встречи с Уоттом в газетах появилось сообщение военного командования США в Сайгоне о том, что бывший командующий «зелеными беретами» в Южном Вьетнаме полковник Роберт Б. Роэлт, 43 лет, арестован по подозрению в убийстве Тюена. Вместе с семью своими подчиненными он заключен в военную тюрьму Лонгбинь в ожидании расследования. Военные власти поставили дело Роэлта в разряд совершенно секретных.

Один из американских военных, знавший по Южному Вьетнаму полковника Роберта Роэлта, рассказывал: «Роэлт — высокий, хорошо сложенный человек. У него пять воинских наград, две из них — за войну в Корее. В Южном Вьетнаме Роэлта считали одним из крупнейших специалистов по ведению контрпартизанской войны. Подчиненные дали Роэлту прозвище — «Железная голова».

Позже из достоверных источников стало известно, при каких обстоятельствах Роэлт был взят под стражу по обвинению в убийстве Тхай Кхак Тюена.

Убийство Тюена было обычной операцией «зеленых беретов» — специальных сил США, действующих в Южном Вьетнаме. Этот вьетнамец служил в разведывательной сети ЦРУ. Его [292] несколько раз забрасывали в ДРВ и освобожденные районы Южного Вьетнама. В штабе «зеленых беретов» Тюена заподозрили в сотрудничестве с патриотами. Для «зеленых беретов» Нячанга Тюон стал двойником. Об этом немедленно информировали штаб ЦРУ в Южном Вьетнаме. ЦРУ направил приказ о ликвидации двойного агента, а затем, видимо разобравшись в ошибке штаба «зеленых беретов», отменил приказ. Но второе распоряжение пришло поздно. Тюен уже был убит. Это не вызвало особого беспокойства у «зеленых беретов». В их штабе считали: Тхай Кхак Тюен ликвидирован — и концы вводу. Одним вьетнамцем меньше. Что страшного? Это — не Сонгми. И вообще кто здесь считался с жизнью одного вьетнамца-агента.

Но, как ни странно, руководство службы ЦРУ в Сайгоне вновь подняло это дело и обратилось к командующему американскими вооруженными силами в Южном Вьетнаме генералу Крейтону Абрамсу с просьбой наказать «зеленых беретов». Это было сделано для того, чтобы подвергнуть давлению «зеленые береты», которые позволяли себе относительную самостоятельность и часто не выполняли распоряжения ЦРУ. При расследовании «дела Тюена» один из подозреваемых в убийстве старший сержант Смит из подразделения «зеленых беретов» «Б-57» сделал заявление, что его товарищи — это убийцы и дикари. А шеф «зеленых беретов» Роэлт сам принимал участие в убийстве. Итак, восемь «зеленых беретов» во главе с полковником Роэлтом оказались под следствием в Лонгбине. (Судить их за пределами США, по американским законам, нельзя.)

В большинстве случаев тайные операции «зеленых беретов» не становились достоянием гласности. Но «дело Тюена» вышло из-под контроля. Генерала Крейтона Абрамса, командующего вооруженными силами США в Южном Вьетнаме, упрекали в том, что он поспешил с приказом о проведении расследования деятельности «зеленых беретов».

23 июля 1969 года полковник Эдвард Хендрен, ведавший судебными делами в рамках американской армии во Вьетнаме, выдвинул против восьми «зеленых беретов» обвинение: преднамеренное убийство южновьетнамского гражданина. И восемь убийц должны были предстать перед военно-полевым судом в США. [293]

6 августа 1969 года Абраме сообщил об открытии судебного следствия. Но 19 августа все восемь офицеров, находившиеся под строгим арестом, были внезапно переведены из тюрьмы Лонгбинь. Несколько позже следствие вообще прекратилось. ЦРУ отказывалось предоставить свидетелей по «делу Тюена». На расследовании уже не настаивали и в штаб-квартире Абрамса. Почему? Так приказали из Вашингтона. Ведь там хорошо известно, что «специальные войска» давно занимались шпионажем, так называемой деятельностью на «темной стороне улицы». А это включало «лицензии» на убийства, пытки, шантаж. И внезапно объявлять такие действия незаконными, утверждали в Вашингтоне, равносильно тому, чтобы принимать законы задним числом. Впрочем, «лицензии на убийство» никто не отзывал.

«Зеленые береты», причастные к убийству Тюена, входили в состав «группы изучения и наблюдения», которой вменялись в обязанность тайная деятельность в Лаосе, Камбодже и ДРВ, а также проведение террористических актов против политических и военных деятелей Национального фронта освобождения Южного Вьетнама (НФОЮВ). Подразделение группы, известное под кодовым названием «Отряд Б-57», располагалось в городе Нячанг. Замечу, что из «зеленых беретов», обвинявшихся в убийстве Тюена, шесть служило в «Б-57».

Однако в Сайгоне продолжали заявлять, что официально командование специальных сил якобы не предписывало своим солдатам прибегать к тактике террора.

— У нас нет школы убийц, — заявил один офицер специальных сил, — но в наших подразделениях нет ни одного солдата или офицера, который не владел бы всеми способами убийства. И конечно, мы не можем оставлять в живых тех, кто знаком с деятельностью «зеленых беретов» во Вьетнаме.

— В один из лагерей специальных сил во Вьетнаме, — рассказывал другой офицер, — привели двух пленных. Вскоре выяснилось, что их схватили по ошибке. Но мы не могли отпустить их на свободу, потому что они видели весь лагерь. Их отвели в джунгли и расстреляли.

Многие из офицеров «зеленых беретов» считали, что подобная жестокость... необходима и оправданна Война. И самая грудная [294] из войн — борьба с партизанским движением. Против него армия часто бессильна. А бомбардировками с воздуха ни одна война еще не выигрывалась. Тем более с партизанами.

— Когда мы разоблачаем агента-двойника, — сказал один военнослужащий специальных сил, — мы избавляемся от него. А избавление означает только одно — «отправка» на тот свет. Но само убийство обычно поручалось местным. Не пойму, почему не поручили южновьетнамцам убрать Тхай Кхак Тюена? — удивился он.

Ответ на этот вопрос, очевидно, заключался в том, что шпионская сеть, к которой принадлежал Тюен, была исключительно американской, и «зеленые береты» не хотели «приглашать» сайгонских террористов для уничтожения Тюена. Впрочем, в Сайгоне предлагали даже не употреблять слово «убийство». Так, представитель американского командования в Южном Вьетнаме выдвинул «свежую» версию, что Тюен «пропал без вести 20 июня 1969 года», когда находился в американских войсках особого назначения в отделении «Б-57» в Мокхоа.

Как же дальше развивались события? Поскольку Роэлт находился под арестом, на его пост назначили полковника Александра Лембереса. Тот не был ни парашютистом, ни офицером «зеленых беретов». Это было сделано для того, чтобы показать: «зелеными беретами» может командовать и офицер, который не связан с ЦРУ. Но на новом поприще Лембересу явно «не повезло». В августе 1969 года, в первую же неделю своего командования «зелеными беретами», новый начальник, прыгая в четвертый раз в жизни с парашютом, сломал ногу.

Затем в Нячанг прибыл полковник Майкл Хили. На сей раз это уже был офицер «зеленых беретов». Полковнику Хили ЦРУ поручило закрыть «дело Тюена». Хили выплатил жене убитого компенсацию в размере 6472 долларов. Так предшественник Хили полковник Роэлт и его сообщники отделались легким испугом.

И как могло быть иначе? Ведь расследование коснулось бы не только Роэлта и его сообщников. Оно затронуло бы всю деятельность «зеленых беретов» во Вьетнаме. А это и являлось тайной, оберегаемой ЦРУ. [295]

Ни одна организация ;за всю историю вьетнамской войны не наводила столько страха на мирное население Южного Вьетнама, как части особого назначения — «зеленые береты». Матерые вояки, обученные самым жестоким методам ведения войны, вдохновили даже Голливуд на создание многих художественных фильмов о войне во Вьетнаме — индокитайского варианта «вестерна» с участием Джона Уэйна.

«Зеленые береты» — отборные солдаты. У них особая форма — гимнастерки пятнистой расцветки, парадный зеленый берет, походная полотняная шапочка маскировочного цвета. Солдаты из подразделений «зеленых беретов» считали модным носить на одной руке браслет горцев племени тхай или мео, на другой — кольцо с таиландскими сапфирами. Это была «мода» для «зеленых беретов». Стиль — «Вьетнам 1968».

Для «зеленых беретов» были созданы песни и марши. Пластинка с песенкой сержанта Барри Сэндлера «Баллада о «зеленых беретах» была распродана в Соединенных Штатах миллионными тиражами. Мода бывает на что угодно...

Но кто же такие «зеленые береты»? Они относятся к подразделениям «специальных сил», созданных в 1952 году полковником Ароном Бэнком в Форт-Брагге, в штате Северная Каролина. Большинство этих людей пришли в подразделения Бэнка из специальных служб, находившихся во время Второй мировой войны в ведении ОСС — Управления стратегических служб, — американского бюро военной разведки и контрразведки. После того как Центральное разведывательное управление заменило ОСС, специальные силы поступили в подчинение ЦРУ. К началу 1961 года специальные силы насчитывали 1800 человек. Затем при президенте Кеннеди их численность была доведена до девяти тысяч.

«Зеленые береты» находились в ведении восьми групп специальных сил. Организационная структура этих групп, как сообщал французский еженедельник «Валер актюэль», выглядела следующим образом: низовое подразделение — так называемый отряд «А» — состояло из десяти солдат, сержантов и старших сержантов. Ими командовали два офицера, как правило, капитан и лейтенант. Десять таких отрядов «А» находились под командованием единого штаба и составляли подразделение «В». [296]

Солдат сил особого назначения со всей тщательностью обучали владению оружием, прыжкам с парашютом, организации диверсий, пользованию средствами связи, инженерным работам. Подготовка велась в школе воздушно-десантных войск в Форт-Беннинге и в центре обучения ведению контрпартизанской войны в Форт-Брагге. Вот такие солдаты и направлялись в джунгли Южного Вьетнама, чтобы вести карательные операции против патриотов этой страны.

1961 год. Первые пятьдесят «зеленых беретов» высадились на Индокитайском полуострове и поступили в непосредственное подчинение ЦРУ. Затем в Нячанге была сформирована пятая группа специальных сил. Ее перевели под контроль американского экспедиционного корпуса. Это было сделано с тем, чтобы скрыть прямую зависимость специальных сил от ЦРУ.

С чего начали «зеленые береты» во Вьетнаме? Они пересекли джунгли и разыскали горцев, оставленных в 1954 году французскими «красными беретами». Они вновь создали лагеря, подъездные пути к ним, вербовали наемников в так называемые группы «гражданской самообороны».

Около ста фортов построили «зеленые береты» вдоль лаосской и камбоджийской границ, чтобы перекрыть «тропу Хо Ши Мина». В Южном Вьетнаме из числа уголовников, грабителей и убийц они вербовали солдат в южновьетнамские войска особого назначения, известные под названием «лык Лыонг дак бьет».

Шли годы. По секретным предписаниям ЦРУ «зеленые береты» расширяли масштабы своей деятельности. Они стали выполнять особые секретные миссии: диверсии в Северном Вьетнаме, сбор разведывательных данных в районах расположения частей патриотов, подрывные действия в зонах, контролируемых Национальным фронтом освобождения. Ежегодно около трех тысяч вьетнамских «зеленых беретов» для выполнения диверсионных заданий пересекали границы ДРВ и освобожденных районов Лаоса, контролируемых Патриотическим фронтом.

Для проведения этих операций специальные силы располагали собственной техникой, использовали гражданские самолеты компании «Эйр Америка», военные транспортные средства, в частности 14-ю эскадрилью, предназначенную для специальных [297] операций. Самолеты этой эскадрильи были выкрашены в черно-зеленый маскировочный цвет и не имели опознавательных знаков.

* * *

Разговор о бездарных генералах не шел в Южном Вьетнаме. Шла речь о бездарной войне. Ибо любая война против партизан « джунглях и горной местности обречена. «Вьетнамизация» войны — это вариант, имевший шанс на победу. Но это — гражданская война, в которой бедный человек чаще всего выступает против богатого. И побеждает, как правило, бедный, так как он более приспособлен к лишениям борьбы и сражается он до конца, ему нечего терять. У него даже цепей не было. Иначе бы их тоже пустил на борьбу. Богатые могут кого-то купить, подкупить, нанять. Но этого недостаточно для победы. Значит, исторически и в перспективе с самого начала победа была за Вьетконгом при любом повороте борьбы. Французы и американцы зря ввязывались в войны. Но с богатствами, как и с авторитетом жандарма, расставаться трудно. Войны XX века в Индокитае это доказали. И в этом раскрытие одной из главных тайн столетия, войн в Индокитае.

Еще в 1967 году в рамках кампании «вьетнамизации войны» Центральное разведывательное управление задумало провести карательную операцию, закодированную под названием «Фыонг хоанг» — «Феникс». Главная цель операции — выявлять и арестовывать лидеров южновьетнамских патриотов. В 1968 году под непосредственным руководством «премьера» Южного Вьетнама Чан Тхиен Кхиема в стране начались массовые облавы и аресты, запланированные программой «Феникс». Более двадцати пяти тысяч человек было схвачено. Как правило, арестованным предъявлялось обвинение в связях с Национальным фронтом освобождения.

Специальные отряды полицейских были созданы для выполнения операции «Феникс» во всех корпусных зонах, во всех сорока четырех провинциях и в большинстве из двухсот сорока двух уездов и городов Южного Вьетнама. К каждому отряду прикомандировывались американские «советники» из отрядов «зеленых [298] беретов» или ЦРУ. По всей территории Южного Вьетнама действовали более четырехсот пятидесяти таких «советников».

По рекомендациям ЦРУ эти отряды заводили «дело» на каждого подозреваемого. При этом достаточно одного доноса, чтобы южновьетнамец попал в «черный список» по программе «Феникс». Затем события развивались следующим образом: полицейские арестовывали подозреваемого, держали его в течение нескольких месяцев в уездной или провинциальной тюрьме, где ежедневно подвергали допросам и избиениям, стремясь выявить его связи с НФОЮВ. После этого подозреваемый представал перед гак называемым провинциальным советом безопасности, и тот выносил приговоры даже при отсутствии каких-либо улик.

Американские военные утверждали, что такой порядок проведения программы «Феникс» — шаг... вперед по сравнению с прежними операциями, такими, как, например, «Каунти фэйрс», когда американо-сайгонские части просто окружали и полностью уничтожали целые деревни.

* * *

О южновьетнамском подполковнике Нгуен Бе я услышал случайно. Его имя редко встречалось в печати, о нем не часто говорилось в передачах южновьетнамского радио. Нгуен Бе командовал частями сайгонского марионеточного режима, известными под названием «кадры революционного развития». Эти «кадры» находились под контролем «зеленых беретов».

Американская разведка создала эти специальные подразделения, чтобы вести диверсионную деятельность в освобожденных районах Южного Вьетнама. Группы провокаторов, переодетых в форму патриотов или в обычную крестьянскую одежду, занимали деревни, расправлялись с мирным населением, вырезали всех, кто с сочувствием относился к Национальному фронту освобождения Южного Вьетнама. Затем сайгонская пропаганда выдавала эти действия оборотней за «красный террор» Вьетконга... Рассказывали, что по личной рекомендации известного американского разведчика генерала Лэндсдейла во главе этих частей был поставлен Нгуен Бе. [299]

— Буддист из центральной части Вьетнама, профессиональный военный, участник... движения Сопротивления французским колонизаторам, — так мне охарактеризовал Нгуен Бе один южновьетнамский военный. А затем добавил: — Вы удивлены? Видимо, тем, что он был участником движения Сопротивления? Да, был. Только в качестве агента французской контрразведывательной службы...

Профессиональный провокатор быстро нашел применение своим «способностям» на службе у ЦРУ. Главное направление его деятельности — это организация диверсий, актов террора в освобожденных районах Южного Вьетнама. Известно, что Нгуен Бе обратился с призывом к «президенту» Нгуен Ван Тхиеу послать сайгонские войска, чтобы оккупировать двенадцать тысяч селений в стране. Захват деревень, расправа с мирным населением, убийства патриотов — вот что предлагал этот «зеленый берет». «Предложения» Бе в Южном Вьетнаме рассматривались как попытка влить новые силы для продолжения операции «Феникс» в 1970-1972 годах.

Впрочем, появление на свет этого плана не следовало считать случайным. Еще в 1968 году американские военные, осуществляя свою программу так называемого «ускоренного умиротворения», уже призывали к захвату тысячи деревень, в которых проживали более миллиона человек в одиннадцати провинциях дельты реки Меконг.

— Это было в Камрани. В марте 1968 года. Патрульный американский катер настиг транспортное южновьетнамское судно, которое находилось в трехстах метрах от порта. Американские солдаты, среди которых были «зеленые береты», поднялись на борт небольшого старенького парохода, обшарили корабль, обыскали всех вьетнамцев. У одной из женщин было «изъято» более двадцати тысяч пиастров. Рассказывают, что обыском руководили работники ЦРУ. Женщину потом выбросили за борт. «Упала случайно» — было дано объяснение родственникам. Но кто тогда пытался узнать правду?

Заметая следы преступлений, американские солдаты расстреливали мирных жителей Южного Вьетнама, которые становились невольными свидетелями преступлений. Так, южнее города Хюэ отделение, которым командовал двадцатилетний американский [300] капрал Д.Р. Аллен, устроило побоище в небольшой деревушке. Сначала морские пехотинцы арестовали двух крестьян, завели за небольшую бамбуковую хижину и расстреляли. На следующий день в той же деревушке солдаты того же Аллена после шумной попойки убили еще нескольких мирных жителей. Одной из жертв каратели нанесли насколько ножевых ударов. Крестьяне рассказали, что американский капрал-садист ударом ножа перерезал горло своей жертве...

Я прослушал магнитофонную запись рассказа женщины из небольшой южновьетнамской деревушки Кифу общины Киан, в которой орудовали «зеленые береты».

— Меня сбросили с вертолета в воду. Я думала, что не останусь в живых. Не знаю, откуда нашлись у меня силы, чтобы добраться до берега.

Другая запись: Провинция Куангнам — Дананг. В местечке Камкхе в самый разгар торговли на рынке появились американские вертолеты. Несколько морских пехотинцев провели облаву. Тринадцать мирных жителей арестованы. Их доставили на патрульный пункт Туанзыонг. Несколько месяцев спустя один из арестованных рассказывал:

— Морские пехотинцы США выстроили нас под палящим солнцем во дворе патрульного пункта. Мы простояли в течение шести часов. Затем нас связали и посадили на вертолет. У меня были завязаны глаза, но я знал, что рядом со мной было несколько других арестованных. Вдруг я услышал голос американца: «На этот раз мы вас пошлем к вашим праотцам». Нас сбросили с вертолета. Чудом я остался а живых.

Четырнадцатилетний мальчик по имени Кхань был помещен в том же вертолете в джутовый мешок, а затем сброшен в море.

* * *

Для политических заключенных был создан в Южном Вьетнаме суровый особый тюремный режим. Как сообщил один депутат сайгонского национального собрания, в тюрьме Жиадинь в камерах площадью в пятьдесят четыре квадратных метра размещались по сто пятьдесят человек. Иначе говоря, три человека [301] на один квадратный метр. В сайгонском зоопарке была построена секретная тюрьма с кодовым названием «Р-42». В этой тюрьме существовали подземные карцеры, из которых туннели вели к голодным хищникам. Тюремщики бросали к ним на растерзание жертву. В Хюэ была подземная тюрьма с девятью камерами, где заключенных держали по щиколотку в воде. На допросах заключенных избивали дубинками, молотками, железными стержнями, пытали электрическим током... Это было «нормой».

Провода политику «вьетнамизации» войны, а также стремясь вести в Париже переговоры с «позиции силы», США усиливали репрессии против мирного населения в Южном Вьетнаме. С 11 по 16 ноября 1969 года американские советники и сайгонская администрация сформировали восемь батальонов, выделили бронемашины и артиллерию для проведения операции по программе «ускоренного умиротворения» в семнадцати общинах южновьетнамской провинции Куангнам. Лишь за 11-12 ноября каратели убили более семисот жителей в пяти общинах, сожгли свыше тысячи крестьянских хижин, разграбили принадлежавшее населению имущество. Тысячи людей были арестованы.

США выделяли сайгонскому режиму большие средства для строительства новых тюрем. Только в 1970-1971 годах Вашингтон предоставил Сайгону около 10 миллионов долларов для укрепления полиции и строительства 8 тысяч тюремных бараков.

С 17 по 31 марта 1969 года более десяти тысяч американских и сайгонских солдат предприняли карательную операцию под кодовым названием «Атлас уэдж» в районе известной в Южном Вьетнаме каучуковой плантации «Мишлен». Более сотни местных жителей были убиты, свыше трех тысяч заключены в концентрационные лагеря.

Вот что стало мне известно в 1972 году из документов комиссии по расследованию американских преступлений во Вьетнаме: только с 1969 по 1971 год американо-сайгонская военщина, применяя боевые отравляющие вещества, напалм, обрушивая шквалы огня и металла, выжигала и уничтожала свыше трех тысяч селений. Даже по подсчетам подкомиссии сената США, людские потери среди мирного населения Южного Вьетнама за эти три года составили 350 тысяч человек. А за все время проведения в Южном Вьетнаме программы «умиротворения» убиты, [302] оставлены без крова свыше пяти миллионов восьмисот тысяч человек. В тюрьмах, поданным на начало 1972 года, томились свыше трехсот тысяч узников.

«Зачистки» и «умиротворение» по-американски

На протяжении многих лет своеобразной опорой американского неоколониализма в Южном Вьетнаме, рычагом для поддержания сайгонского режима, орудием террора и насилия служила программа «умиротворения». Руководство и осуществление этого плана с самого начала было возложено на Центральное разведывательное управление. Ему предписывалось действовать совместно с частями американского экспедиционного корпуса, а также с военно-морскими, военно-воздушными и другими соединениями США, находившимися в Юго-Восточной Азии. Провозгласив политику «вьетнамизации» войны, Вашингтон фактически «заложил в ее основу те цели, которые ранее ставились перед программой «умиротворения», с той лишь разницей, что вся тяжесть карательных операций в Южном Вьетнаме перекладывается на плечи сайгонской военщины при «максимальной тыловой и воздушной поддержке» США. Программа «умиротворения», таким образом, стала главной составной частью политики «вьетнамизации». Задачи этих двух программ идентичны: они были направлены не на политическое урегулирование, а на подавление национально-освободительного движения народов Индокитая.

Появление на свет программы «вьетнамизации» дало своеобразный толчок рождению новых форм «умиротворения». Так, если в 1969 году существовали такие названия, как «ускоренное умиротворение и развитие», «специальное умиротворение», то с марта 1971 года возникла «программа общей местной обороны и развития». Но скрыть неудачи программы «умиротворения» не могли ни американское военное командование, ни посольство США в Сайгоне. Недаром в сентябре 1971 года Колби — «третий человек» в Сайгоне после посла Банкера и генерала Абрамса — был отозван из Южного Вьетнама. Его досрочный отъезд расценивался как попытка Вашингтона вывести Колби [303] из-под удара, который угрожал ему в связи с публикацией секретных материалов Пентагона. Колби обвинялся в многочисленных преступлениях, чинимых американской военщиной в странах Юго-Восточной Азии. С 1966 года Колби был сначала начальником сайгонского отделения ЦРУ, с декабря 1968 года — шефом КОРДСа — организации, осуществлявшей программу «умиротворения». Он зарекомендовал себя активным исполнителем распоряжений Вашингтона, разработал план насаждения «советников» по умиротворению во всех 44 провинциях и большинстве уездов Южного Вьетнама. Под его началом было создано 800 специальных отрядов наемных убийц. К этим отрядам были прикомандированы американцы, связанные с ЦРУ. Колби руководил разработкой схемы сайгонского центрального репрессивного аппарата, который состоял из шести организаций: генеральной дирекции полиции в Сайгоне, полицейской службы, военного бюро безопасности, центральной службы разведки, специальных сил, секретной полиции. В каждой провинции страны также существовали бюро национальной полиции и бюро специальной полиции. Таким образом, Колби создал разветвленную полицейско-агентурную сеть, которая держала под колпаком весь Южный Вьетнам.

На место Колби в Сайгоне назначили Джорджа Джекобсона. В начале 1972 года ЦРУ возложило на него руководство новой операцией, получившей название «план по переселению» жителей из пяти северных провинций Южного Вьетнама — Куангчи, Тхыатхиен, Куангнам, Куангнгай и Куангда. Цель плана — создание «безлюдных зон, свободных для бомбардировок и артиллерийского обстрела». «Зачистка» этих районов считалась главной задачей 1 и весну — лето 1972 года.

«Переселенцы» сгонялись в специальные концлагеря. Там не хватало питьевой воды, свирепствовали эпидемии. В район Камло, в концлагерь Тантуонг площадью в 4 квадратных километра, были согнаны свыше четырнадцати тысяч человек. Здесь от болезней умерло в январе — марте 1972 года около пятисот человек.

План «переселения» входил в рамки программы «умиротворения», а значит и американской политики «вьетнамизации» войны. В свое время агрессоры уже пытались превратить районы [304] Южного Вьетнама, прилегающие к 17-й параллели, в зону «выжженной земли». Здесь Пентагон предлагал проложить «электронный пояс Макнамары». В марте-апреле 1967 года в провинциях Куангчи и Тхыатхиен были завезены сотни бульдозеров, различная саперная, строительная военная техника, чтобы превратить земли этих районов в сплошную «мертвую зону». Однако успешные действия южновьетнамских партизан сорвали этот план Пентагона, спасли местное население от физического истребления.

Пять лет спустя из сейфов ЦРУ и Пентагона вытащит очередной план геноцида, план «насильственного переселения». О масштабах этого плана можно судить хотя бы по тому, что предполагалось до июня 1972 года вывезти из северных провинций в дельту Меконга свыше миллиона жителей. В дальнейшем «переселению» подлежало еще около миллиона жителей из районов Центрального Вьетнама, в частности из зон, непосредственно прилегавших к территории Лаоса и Камбоджи, т.е. к «тропе Хо Ши Мина «.

Этими действиями на Юге руководили министр сайгонского режима Фан Куанг Дан и командующий первой корпусной зоной генерал Хоанг Суан Лам. К ним были прикомандированы десятки советников ЦРУ. Программа «насильственного переселения», по плану ЦРУ, была прежде всего программой геноцида. В Лонгли временную ставку делали на Нгуен Ван Тхиеу — «президента», сайгонского наместника, правую руку американского посла Банкера в Южном Вьетнаме. Американская разведка умела подбирать себе людей в Южном Вьетнаме.

Тхиеу родился в 1923 году в семье помещика из Фанранга (провинция Биньтхуан). В 1946 году он поступил в академию торгового флота в Сайгоне, затем в военную академию в Хюэ. В период 1948-1954 годов не раз руководил операциями против вьетнамских партизан. В 50-х годах проходил специальное обучение в США. После этого началось его быстрое восхождение по лестнице военной карьеры. Он был начальником академии, в 1960 году командовал 1-й пехотной дивизией, которая действовала в северных провинциях Южного Вьетнама. С 1962 по 1964 год командовал 5-й пехотной дивизией в Бьенхоа. Тхиеу был тесно связан с высшими кругами южновьетнамской компрадорской [305] буржуазии и помещиками-феодалами, которые, как говорили в Сайгоне, из трех вьючных ослов — риса, каучука и опиума — умели сколачивать золотые слитки.

Один из работников ЦРУ, Джо О'Нейл, он же американский консул в Хюэ, еще в 1964 году превозносил Тхиеу как «самую большую надежду антикоммунистического Вьетнама, как человека рассудка, как интеллигентного стратега и ловкого тактика». Вот он-то и возглавлял с 3 сентября 1967 года сайгонский режим. На так называемых октябрьских выборах 1971 года Тхиеу с помощью американских «подпорок» сохранил за собой «президентское кресло» в Сайгоне.

21 января 1971 года Тхиеу ввел в Южном Вьетнаме закон о цензуре, создал специальный орган цензуры, получивший название «Служба по координации искусств». С тех пор по февраль 1972 года только газета «Тин санг» ("Утренние новости") изымалась из обращения свыше ста раз. В некоторые дни полицейская охранка конфисковывала до 12 газет и журналов сразу.

Стремясь задушить рождение и развитие любых прогрессивных мыслей, сайгонский режим вербовал агентуру, создавал так называемые «проправительственные группы интеллигенции и литераторов», которые находились на службе у полицейской охранки. Эти группы должны были оказывать воздействие на культурную жизнь страны, а также на студенческую молодежь, проповедовать принципы «вьетнамизации» войны.

В архивах ЦРУ значились (теперь архивы раскрыты) десятки агентов из так называемой «литературной элиты» Южного Вьетнама. Еще по рекомендации Лэнсдейла в Сайгоне в 1957 году была создана так называемая «культурная ассоциация».

— Бюро политико-социальных исследований — один из филиалов ЦРУ в Сайгоне, — признавал член «культурной ассоциации» Нгуен Мань Кон, — платило мне ежемесячно десять тысяч пиастров, чтобы я писал статьи против Вьетконга. Только за корреспонденции для сайгонского радио мне переводили на счет ежемесячно около двенадцати тысяч пиастров.

В Сайгоне Нгуен Мань Кон был личностью весьма известной. Сын мандарина, завсегдатай сайгонских притонов, наркоман, Нгуен Мань Кон был осведомителем в японской службе безопасности во время Второй мировой войны. До 1954 года [306] был агентом колонизаторов, а затем перешел на службу к сайгонским временщикам.

Существовала в Южном Вьетнаме, помимо «культурной ассоциации», и другая «литературная группа», которая открыто находилась на содержании ЮСОМ — американской оперативной миссии, обосновавшейся в Сайгоне после заключения Женевских соглашений 1954 года. Без литераторов не обходится ни одна психологическая война. Важно, на чьей стороне стоит литератор.

«Писатели» — агенты ЮСОМ образовали своеобразную школу, проповедовавшую так называемую «философию отдохновения воина». К этой школе примкнули представители сайгонской «золотой молодежи» — выходцы из мелкой и средней буржуазии. «Писатель» Тхе Уен открыто признавал на страницах журнала «Бать кхоа», что «его судьба — быть вечно желтым наемником». После 1975 года все эти «идеологи» уехали в США и Западную Европу. И не случайно, что многие представители этой «литературной группы» были одновременно членами гангстерских банд в Южном Вьетнаме, известных под названиями: «Серый тиф», «Кровавая рука», «Лас-Вегас», «Невидимки», «Черные рубашки» и другие.

«Позади и впереди нас мрак. Мы живем сегодняшним днем и берем от жизни все. А завтра? Не все ли равно!» — этими строками газета «Тинь луан» сформулировала смысл всей «философии отдохновения шина» — точнее говоря, философии головорезов, из числа которых сайгонский режим вербовал рекрутов в армию и администрацию.

Одной из крупнейших оперативных психологических служб США в Южном Вьетнаме было отделение ЮСИС в Сайгоне. При нем официально числилось свыше трехсот восьмидесяти южновьетнамских граждан. Главным образом это были «журналисты», которым вменялось в обязанность проникать в редакции газет и журналов, сообщать американским «советникам» об умонастроениях, о содержании разговоров, антиамериканских настроениях, о связях журналистов. Иначе говоря, большинство вьетнамских работников ЮСИС фактически становилось осведомителями психологической службы США в Южном Вьетнаме, службы разведки и агрессии. [307]

Горцы не служат ЦРУ

Я вновь в знакомом кабинете офицера госбезопасности ДРВ. На этот раз он принес фотодокументы, рассказывающие о том, как была обезврежена одна из американских разведывательных групп, заброшенных в ДРВ уже после начала бомбардировок страны.

— Это было в августе тысяча девятьсот шестьдесят четвертого, — рассказывал контрразведчик Лиен. — В горных районах провинции Йенбай, где проживают люди из национального меньшинства тхо, лежат важные в военно-экономическом отношении пути сообщения. В этот район противник непременно должен был попытаться забросить своих агентов. В Министерстве госбезопасности ДРВ разработали план по предупреждению диверсионных действий. В состояние готовности, как здесь говорят к приему «гостей», было приведено местное население.

Тихий августовский вечер. В одном из селений Йенбая проходило собрание крестьян сельскохозяйственного кооператива. И вдруг послышался гул транспортного самолета.

— Идет без опознавательных знаков, — сообщил один из стоявших в дозоре крестьян. — Высота тысяча пятьсот метров.

Самолет покружил над горными вершинами Йенбая, а затем от него отделилось около десятка белых зонтиков — парашютов.

В селениях была объявлена тревога. Крестьяне расставили на горных тропах и дорогах засады. Из провинциального центра вызвали оперативный отряд. К утру, когда низкий туман еще обнимал джунгли в лощинах, крестьяне нашли зарытые парашюты. А несколько часов спустя у небольшого водопада обнаружили группу парашютистов. Один пытался отстреливаться и был убит.

Главарь диверсантов по имени Чунг (капитан показал мне фотографию Чунга) давал показания на допросе:

— Американцы, занимавшиеся подготовкой группы, говорили нам: «Не сомневайтесь, в районе Йенбая много наших сторонников. Они окажут вам поддержку, приютят. Среди них подбирайте помощников. Подготавливайте базу для прибытия новых групп. Если кто-либо окажет вам сопротивление — стреляйте». [308]

Террор, диверсии, саботаж — таковы цели группы. Но диверсанты оказались обезвреженными. При задержании у них обнаружили радиопередатчик для вызова самолетов, радиотелефон, пистолеты, западногерманские медикаменты, транзистор... (В те годы это была «шикарная экипировка шпиона».)

В августовские дни 1964 года в различных районах ДРВ были обнаружены четырнадцать американских диверсионных групп. Но тайная война США против ДРВ не ограничилась только засылкой шпионов. «Психологи» из ЦРУ разработали десятки изощренных методов для подрыва суверенитета Демократического Вьетнама. Вряд ли во Вьетнаме найдется гражданин, который бы не видел американских листовок. Тысячи различных текстов, размноженных миллионным тиражом. И в каждом из них — попытка сеять национальную и религиозную рознь в ДРВ. Метод подрывной работы, известный во многих странах мира и в самых разных условиях. Были месяцы, когда только на районы, расположенные между 20-й и 17-й параллелями, на «четвертую зону», с американских самолетов сбрасывались миллионы различных листовок.

Капитан протянул мне одну из них. Небольшую. Величиной с карманную записную книжку. В листовке сказано: «Жители Вьетнама, помогайте сбитым американским летчикам. Вы получите за это должное вознаграждение... Оказывайте сопротивление...» И далее в том же духе.

Первого января 1971 года на территории ДРВ находилось несколько сотен американских воздушных пиратов, сбитых в небе Вьетнама и захваченных в плен. В конце 1970 года компетентными органами ДРВ список военнопленных был передан ряду лиц доброй воли в США и других странах. А по улицам Ханоя «пилотов в пижамах» провели для показа жителям. Я почему-то сделал дал себя сравнение с тем, как в Москве в 1944-м вели колонны немецких пленных.

Ночь 21 ноября 1970-го. Американская авиация бомбила шестьдесят пять объектов на территории ДРВ. Одной из целей налета 21 ноября была высадка американского десанта вблизи лагеря Шонтэй, чтобы захватить находившихся там американских летчиков. Эта «операция», подготовленная ЦРУ и Пентагоном, [309] провалилась. Налетчики нашли лагерь пустым. Вылазка стоила агрессорам шести сбитых самолетов, послужила в будущем основой для киносюжета-боевика. Но жизнь — не кино. Лагерь военнопленных оказался «ловушкой» для авиации США.

Мне довелось видеть десятки воздушных пиратов Соединенных Штатов, сбитых над ДРВ. Сколько несчастий принесли они вьетнамскому народу! Я не переставал удивляться, наблюдая, с какой невообразимой выдержкой относятся люди Вьетнама к тем, кто еще несколько минут назад грозил им смертью. Вот рассказ одного из американских пилотов. Летчика звали Вилсон Деввер Кэй. Лейтенант военно-морских сил США. Родился в 1940 году в Северной Каролине. Его личный номер — 669207. Летал на самолете А-4С, базировавшемся на авианосце 7-го флота. Был сбит 16 ноября 1967года в предместьях города Хоабинь.

— Мой самолет был поражен ракетой класса «Земля — воздух», — рассказывал Кэй. — Мне удалось катапультироваться и приземлиться на рисовом поле. Первый вьетнамец, которого я увидел, был, к моему удивлению, мальчик восьми — десяти лет. Паренек пас буйвола поблизости от места падения самолета. Он подбежал ко мне и что-то стал решительно требовать. По его жестам я понял, что он предлагал мне сдаться. Признаюсь, я был поражен мужеством малыша. Я пригрозил ему пистолетом, но и это не испугало его.

Мальчик не уйдет — решил пилот и поспешил сам скрыться в небольшой роще. Однако несколько минут спустя мальчишка привел к роще группу крестьян, вооруженных ружьями, ножами и палками.

— Я был вынужден сдаться, — продолжал пилот. — Местные жители препроводили меня в небольшой домик, расположенный неподалеку от рощи. Здесь меня обыскали, забрали оружие, а затем совсем еще молодая крестьянка предложила мне выпить чашечку чаю, поставила на стол плошку с нехитрой крестьянской пищей. Я поел. И только потом бойцы отряда народного ополчения доставили меня в ближайшее селение, где я должен был ожидать отправки в Ханой. Прошло четыре или пять часов... [310]

Я читал в журналах «Лайф» и «Лук» статьи, рассказывавшие о судьбе пленных летчиков в Северном Вьетнаме, — вспоминал Кэй. — Я знал, что меня не убьют. Но, признаюсь, был крайне удивлен тем, что никто и не пытался меня даже ударить. Все, что происходило со мной, никак не вязалось с моими прежними представлениями. Я чувствовал, как ослабевало во мне нервное напряжение. Постепенно приходил в себя, начал наблюдать за людьми, за хижиной. Простой крестьянский дом с земляным полом. Кустарная мебель у бамбуковых стен. В углу буддийский алтарь предков. Хозяева дома, видимо, не были богаты. Но они не забыли предложить мне чай и бананы.

Вокруг хижины продолжали собираться жители деревушки. Хозяин приветливо здоровался с каждым. Некоторые крестьяне проходили в хижину, рассаживались на лавках. Окна и двери были облеплены детскими личиками с широко раскрытыми глазами. Рядом с хижиной стояло несколько девушек с винтовками за плечами. Они, видимо, были поставлены часовыми. Я понимал, что всякий, кто находился здесь, должен был меня ненавидеть. Могу представить себе на миг, как бы повели себя мои родные и близкие, если бы на моем месте находился летчик, бомбивший Америку!

Несколько позже пришел вьетнамский врач. Он тоже предложил мне свои услуги. И тогда я понял, — продолжал летчик, — что это за удивительная страна — Вьетнам. Но для того, чтобы все это понять, мне, видимо, надо было быть сбитым в ее небе.

Кэй замолк. Прошло несколько минут. Встреча близилась к концу.

— Мальчик, пасший буйвола... Девушки с винтовками за плечами... Простые крестьянские лица... Разве их можно забыть!

Подобных рассказов я слышал немало. Но одна история была уникальной. За нее я получил премию журналистики. В Бангкоке на аэродроме я познакомился с американским летчиком. В баре мы крепко выпили, и он рассказал, что кончается его срок в Индокитае, остался один полет, и он вернется назад, в США. Но его вылет на Ханой стал последним. Летчик был сбит, и я встретил его уже на пресс-конференции в Ханое. Два снимка: летчик перед вылетом и он же в ханойском «Хилтоне». В тюрьме... [311]

Попробуйте проанализировать психологию американского летчика. После каждого или почти каждого вылета на Вьетнам кто-то из его товарищей не возвращался на базу. Еще одна пустая койка в казарме, оставшиеся вещи, фотографии, письма. И так из месяца в месяц, из года в год. Летчик жил надеждой, что его звезда будет более счастливой, чем у соседа. Поэтому, готовясь к очередному полету, он неизменно ощупывал в кармане комбинезона свой амулет, а затем как заклинание повторял зазубренные фразы из «вьетнамского разговорника": «Я американский летчик. Окажите помощь. Вы получите вознаграждение...»

Когда я слышал эти слова от американских летчиков, одетых в тюремные пижамы, я не мог понять, на что рассчитывали психологи из ЦРУ, составляя подобные разговорники. Являлось ли это результатом недостаточной осведомленности американской разведки о патриотизме, о моральных ценностях вьетнамского народа? Или это был психологический прием, необходимый ЦРУ и Пентагону для усиления надежды пилота на то, что он сумеет выпутаться даже тогда, когда будет сбит и захвачен вьетнамцами. Или просто не могли придумать ничего более умного... На мой взгляд, вернее всего последнее. И вот пилот сбит. Он бормотал заученные фразы, связывая с ними свои последние надежды на спасение... После войны я встречался с бывшими американскими военнопленными, они говорили, как их били в лагерях, пытали. «А зачем? — спрашивал я. — Есть ли доказательства пыток?» Летчики на эти вопросы ответа не находили. Хотел я снять документальны и фильм «Летчики возвращаются» о том, как после войны они бы вернулись в бывший лагерь и встречают своих охранников. Вьетнамцы согласились взять такой сценарий, американцы молчат...

Я бывал в самых отдаленных уголках Демократического Вьетнама, беседовал с крестьянами о сбитых американских пилотах, расспрашивал об американских листовках.

— Видали такие, — следован ответ. — Сначала сдавали их представителям госбезопасности, затем просто выкидывали... Впрочем, при общей нехватке бумаги листовки находили утилитарное применение. [312]

* * *

Вьетнамский характер. Видимо, он и составлял одну из основных тайн, которую не смогли познать американские резиденты разведки во Вьетнаме, Индокитае.

Вспоминается одна из поездок в провинцию Хоабинь, в селения народности мыонг. Я подходил с французской журналисткой Мадлен Риффо (героиней Франции, стрелявшей в 1944-м в эсэсовца. Мадлен ушла из жизни несколько лет назад) к небольшой хижине на сваях, что приютилась в лощине среди горных хребтов. Что-то тяжелое свалилось мне на плечи. Внезапность нападения буквально ошеломила. И когда я повернулся, чтобы увидеть противника, удивлению не было предела. Большая серая обезьяна сидела как ни в чем не бывало на железной бочке из-под бензина и почесывала за ухом.

— Ты незнакомец, и она, видимо, просто хотела привлечь к себе внимание, — застенчиво улыбаясь, защищал свою любимицу Нят, хозяин. — Брось ей пару бананов, и в следующий раз она встретит тебя более благосклонно.

Ценой нескольких бананов мир был восстановлен, и мы поднялись по шаткой бамбуковой лестнице в хижину.

Сняли испачканные в дороге сандалии, прошлепали в комнату со старым дощатым полом. Нят усадил нас на циновку, разостланную рядом с алтарем предков, расставил белые фарфоровые чашечки, разлил горячий душистый зеленый чай. Таков уж вьетнамский обычай: гостей первым долгом угощают зеленым чаем.

Тем временем комната наполнялась людьми. Словно по беспроволочному телефону, от хижины к хижине в селении мгновенно распространилось известие о приезде иностранцев. Явление не столь частое в этих краях, и люди спешили в дом Нята. Старики поделились затяжкой крепкого самосада из водяной бамбуковой трубки. Ребятишки, веселые, задорные, считали своим непременным долгом ощупать мои руки и ноги. Но стоило только обратиться к ним с каким-либо вопросом, как они разбегались с громким смехом, прятались за бамбуковой перегородкой, из-за которой уже через секунду поблескивали их темно-коричневые лукавые глазенки. Затем, осмелев, они вновь приближались [313] к нашей циновке. Мадлен была в черных чулках, и детишки не могли ничего понять: женщина — тэй — белая, а ноги — черные. И такое, оказывается, бывает?! Вот тебе и Европа!..

Умудренные житейским опытом старики попыхивали трубками и молча, понимающе наблюдали...

Провинция Хоабинь лежит в центральной части Демократического Вьетнама, начинается километрах в шестидесяти западнее Ханоя и простирается вплоть до лаосской границы. В ее девяти уездах — жители семи национальных меньшинств. Они свято хранили свои обычаи, нравы, традиции. Селения мыонгов и тхай, мео и тхо, манов и киней (кинь — основная национальность во Вьетнаме.)

Дорога № 6, которая некогда была единственной дорогой Хоабиня, привела нас в уезд Кисой. Горные кручи, заросшие непроходимыми джунглями, уютные лощины с дикими банановыми рощами, бурные ручьи, сотнями водопадов с грохотом низвергающиеся с гор, неугомонный скрежет цикад — все это создавало неповторимую картину. И кажется, что именно тогда я понял, почему эту провинцию называют Мирная (Хоабинь — в переводе с вьетнамского означает «мир». У большинства географических названий во Вьетнаме есть смысловое значение: Ханой, например, — Внутренняя река, Намха — Южная река, Кимбой — Золотая чашка. — М. И.). И вековые деревья, и робкая сизая дымка тумана, которая даже в самые жаркие дни не тает на дне горных ущелий, и бездонное голубое небо над головой создавали здесь видимость нетронутого спокойствия, подаренного природой этому краю. И только исковерканная взрывом броня танка, подбитого героем Вьетнама Ку Тин Ланом на дороге № 6 среди скалистых массивов, обломки американского самолета F-105, в котором летел бомбить Вьетнам полковник Уильям Нельсон (личный номер 33458А), и желтая вывороченная земля от разрывов бомб напоминали о том, что люди Мирного знали и суровые годы войны.

Мадлен Риффо описала в «Юманите» со слов крестьянина, как тот сбил самолет полковника, я — нет. Сейчас я на многое смотрю иначе. Конечно, почти невероятно, что крестьянин сбил самолет. Он наверняка был сбит под Ханоем, а упал здесь, в [314] Хоабине. Но разве в итоге важно, кто сбил? Важно было поднимать боевой дух на местах, в «глубинке». Это-то поняла Мадлен. Я же был «технократом»...

А история вкратце была такова: крестьянин устроил засаду. Улегся под старым грузовиком с винтовкой и стал ждать, когда прилетит американский бомбардировщик. Операция называлась «Засада». Американский самолет однажды утром прилетел и трижды бомбил участок дороги, где был грузовик. Крестьянин вел прицельный огонь, «умело корректировал» стрельбу, и одна из пуль попала в летчика. Самолет рухнул. Крестьянин стал «народным героем», преподавателем на курсах «народной войны», на которых он передавал свой ценный опыт, как из «малого оружия», но при большом мужестве и организованности можно победить самую мощную армию с самым современным оружием, со сверхзвуковой бомбардировочной авиацией. И в этом при определенных условиях и в определенное время был большой пропагандистско-воспитательный, патриотический смысл. Он доказал свою целесообразность во Вьетнаме во время первой и второй войны Сопротивления — с французами и американцами. Самолеты, как правило, сбивали ракетные и зенитные дивизионы, а результаты порой приписывали отрядам народного ополчения, которые тоже героически палили по самолетам и рассчитывали на успех, но вряд ли могли бы его когда-либо получить. Хотя все возможно. Сидел же один горец на вершине дерева, увидел перед собой летчика вертолета. Выстрелил из арбалета — и прямо в глаз пилоту. Тот убит, вертолет упал, а горец стал героем. Война — все случается.

...Есть в уезде Кисон небольшая община мыонгов Тхиньланг. Крестьяне этой общины и захватили американского летчика лейтенанта Кэя. Четыре деревушки спрягались среди горбатых скал в небольшой долине, которую когда-то французы использовали для двух своих военных аэродромов. Теперь здесь простиралось зеленое покрывало рисовых полей.

У лодочной переправы через реку Черную — главную водную артерию провинции (две другие реки Хоабиня носят названия Сонгбыой — Река памплемусов и Сонгкимбой — Река золотой чашки. — М. И.) меня встретила пожилая женщина в яркой национальной [315] одежде мыонгов, с серебряной цепочкой на шее, с черной повязкой на седеющей голове.

— .Нгуен Тхи Тянь, председатель кооператива Тхиньланг. — Женщина протянула руку, по местному обычаю; ладонью вверх. Затем повела меня в деревню.

Она шла несколько впереди. Время от времени она останавливалась.

— Взгляните, — говорила она, — там первая механическая мастерская общины. А там плантация сахарного тростника. В провинции построен сахарный завод, и наш кооператив стал его главным поставщиком. Собираем по двадцать семь — двадцать девять тонн сахарного тростника с гектара. Семь лет назад урожай едва достигал восьми тонн с гектара... За той банановой рощей думаем создать тракторный парк... А там, чуть подальше, где виднеется горный перевал, отрядом самообороны нашего кооператива была обезврежена шпионско-диверсионная группа, сброшенная американцами с самолетов.

Мы подошли к деревне. Тянь пригласила в свой дом. Деревянный, на высоких сваях, украшенных по древнему обычаю мыонгов узорчатой резьбой.

В комнате на грубом крестьянском столе нас ждал неизменный чай. Наполнив чашечки, Тянь стала рассказывать мне историю Хоабиня. Признаться, я был хорошо знаком с этим районом и даже знал «секрет": то, что после войны здесь будет самая большая во Вьетнаме и Юго-Восточной Азии ГЭС на Черной реке и что, возможно, соединятся бассейны рек Красной и Меконга. Но таков уж неписаный закон во Вьетнаме: хозяин непременно знакомит гостя с событиями, происходившими в его районе до 1954 года, гордится свершениями, достигнутыми за годы народной власти, обязательно расскажет о военных успехах. А дело гостя внимательно слушать и не проявлять своих знаний.

-...В 1947 году колонизаторы сбросили парашютный десант в район Кисона, сделали уездным начальником богача-феодала Динь Конг Тана, организовали так называемую автономную администрацию мыонгов под руководством французского наместника. Террор и насилие пришли в Кисон. И мыонги взялись за оружие. Возникали «деревни Сопротивления», в джунглях действовали партизанские отряды. В 1950 году французы [316] ушли из Хоабиня, но в декабре 1951 года в провинции вновь появились каратели, проводившие операцию под названием «Тассиньи». В 1952 году колонизаторы и их ставленники бежали из Хоабиня. Известно, что после 1954 года Динь Конг Тан обосновался в Сайгоне... Говорят, что он работал на ЦРУ и проводил специальные занятия с диверсантами, забрасываемыми в район Хоабиня. ЦРУ использовало его знания местных обычаев.

За чашечкой чаю быстро летело время. Вечер спускался над Кисоном. Тетушка Тянь зажгла керосиновую лампу.

А вокруг веселилась молодежь. Жених и невеста — Туан и Лиен — подошли к нам.

— Тетушка Хай, пожелайте им что-нибудь на счастье, — просил кто-то из девушек.

Таковы люди из селений мыонгов в Хоабине, которые, как рассчитывали «психологи» из ЦРУ, должны были стать партнерами Запада, противниками ДРВ.

Я не случайно рассказываю о жизни простых людей в условиях военного времени. Здесь в ДРВ шла народная война, на которую поднялось все население страны. И против такого единства бессилен даже самый могущественный противник, каким были США. Чтобы не делать роковых ошибок в горах, говорил американский разведчик Лэнсдэйл, следует изучать нравы и обычаи горцев. Психологи США с этим не справились.

Радиовойна

Моя третья встреча с капитаном состоялась незадолго до первого отъезда из ДРВ в 1969 году. В дорожном портфеле уже лежал авиационный билет на самолет Международной комиссии по контролю, направлявшийся из Ханоя в столицу Лаоса — Вьентьян. Я позвонил капитану по телефону, чтобы поблагодарить его за оказанную мне помощь.

— Я подобрал для вас еще материал. Если есть время — заезжайте.

Через пятнадцать минут мой «уазик» был уже у ворот знакомого особняка. Капитан ждал в своем кабинете. [317]

— Вместе с бомбами американские летчики нередко посылали на землю ДРВ свои... «подарки», среди которых чаше всего были транзисторы. Вы спросите, зачем они это делают? — как бы задал себе вопрос капитан. — Прежде всего, чтобы оказать психологическое давление на население ДРВ: смотрите, мол, на вашей земле полыхает военный пожар, а вы бы могли пользоваться этими благами «цивилизации». Но есть и другая цель... Взгляните, например, на этот «подарок».

Капитан протянул мне транзистор. Он настроен лишь на одну волну, на которой работает специальная американская радиостанция. Впрочем, в Сайгоне «советники» США открыли целый ряд подпольных радиостанций, которые, подделываясь под ханойское радио и радио «Освобождение», пытались оклеветать борьбу патриотов, борьбу за свободу и независимость вьетнамского народа.

Одна из таких радиостанций носила название «Священный и революционный меч». В ней под руководством американских разведчиков работал целый наемный аппарат. Перед ним стояла задача «воодушевлять» реакционные элементы в Южном Вьетнаме на борьбу с истинными патриотами страны. За каждое удачное измышление платили 5 тысяч пиастров.

Другая радиостанция — «Красное знамя». Почему такое название? Сбить с толку слушателей, придать станции окраску рупора революционных сил. На создание этой станции ЦРУ истратило несколько десятков тысяч долларов. И радиостанция заполняла эфир утверждениями о том, что она якобы находилась в ДРВ, а не в Южном Вьетнаме, и выражала точку зрения некоторых «вьетконговцев». Это был обычный провокационный трюк, к которому Сайгон и США прибегали уже не первый год во Вьетнаме.

С 7 часов вечера до утра шли передачи двух других американо-сайгонских шпионских радиостанций — «Красная звезда» и «Голос свободы». Нетрудно заметить, что все эти радиостанции носили исключительно «революционные» названия.

Несколько десятков американских профессиональных разведчиков специально прибыли в Южный Вьетнам, чтобы руководить «психологической радиовойной» против ДРВ и Национального фронта освобождения. Они занимались даже подбором [318] дикторов, главное требование к которым заключалось в том, чтобы их голоса были похожи на голоса дикторов ханойского радио и радио «Освобождение».

На ведение психологической войны против ДРВ Вашингтон отпустил более миллиарда долларов. На эти деньги содержались более двадцати газет, радиостанции и около 120 тысяч наемных лиц. Этот огромный пропагандистский подрывной аппарат, созданный Вашингтоном в Юго-Восточной Азии, был нацелен против Вьетконга, патриотов Лаоса и Камбоджи.

...Вечерело. Наша встреча близилась к концу. Я поглядывал на часы. Самолет на Вьентьян улетал в 20.00. Осталось всего три часа. А еще надо заехать на корпункт «Известий», в дом на тихой ханойской улице Тон Тхат Тхиеп, а затем через восстановленный двухкилометровый мост Лонгбиен — на аэродром Зиалям.

Капитан понимал меня, крепко пожал на прощание руку и пожелал, чтобы мой дом больше не бомбили. Он знал, что дом на Тон Тхат Тиеп был уже третьим. Один мне сдали в аренду монголы, его разбомбили; другой — предоставили венгры — тот же результат. А этот — чехи, торгпред ЧССР, с которым мы учились в МГИМО. Этот дом выстоял... И вообще в Ханое в доме на Тон Тхат Тхиеп иногда собирался «интернационал с Крымской площади": немец Клаус Мацке, словак Грчка, венгр Ласло Сабо, поляк Леон Ващинский — работник МКК, прилетавший ко мне из Сайгона... Компания была самая, самая. МГИМОвская... Война сближала.

«Черный дирижер»

...Самолет быстро набирал высоту. В ночном мраке погасли огни удалявшегося Ханоя. Всего около двух часов полета на стареньком «боинге» (за 40 долларов) отделяли Вьентьян от северовьетнамской столицы. За разговором с летчиками самолета Международной комиссии по контролю (МКК) время пробежало незаметно. Раз в неделю, совершая рейс по маршруту Сайгон — Пномпень — Вьентьян — Ханой, они стали своеобразными почтальонами последних известий, а стюардессы просто подругами, щедро наполняющими стаканы виски. А как иначе? [319]

Все дали одинаковую подписку: если что случится с самолетом, то никаких претензий. Война... Самолеты МКК, «летающие крепости» времен Второй мировой войны, уже сбивали над Лаосом. И никому никаких претензий. Война...

— Вчера обстреляли аэродром Таншоннят в Сайгоне, в Пномпене — ураган, во Вьентьяне совершено покушение на представителя Нео Лао Хаксат Сота Фетраси. Детали неизвестны. Говорят, что убили одного из его солдат. Сам Фетраси цел.

Но вот и Вьентьян. Старенький захудалый аэродром в районе Ваттай едва освещен огнями. Несколько полусонных чиновников быстро оформляли паспорта. Была ли виза или нет — никого не интересовало здесь. Во Вьентьяне — мир и нейтралитет. Война — в другом Лаосе, в зонах Патет-Лао. И та якобы тайная.

Наутро мы с Юрием Косинскии, собственным корреспондентом АПН во Вьентьяне, которому позже в Камбодже (там он был уже корреспондентом ТАСС) предстояло смертельное испытание, отправились на Тат Луанг. Проехали по шоссе, протянувшемуся на несколько километров вдоль левого обрывистого берега обмелевшего Меконга, по старой дамбе, по которой проложен Окружной бульвар, затем попали в новую часть Вьентьяна. Широкое шоссе устремилось на северо-восточный район города, где расположена религиозная святыня королевства, — Тат Луанг, сооруженный еще в середине XVI века. Позолоченный шпиль Тат Луанга высился над кокосовыми пальмами, словно дополняя величественный пейзаж этих мест.

Открыл праздник Тат Луанга король Лаоса Шри Саванг Ваттхана, занявший в октябре 1959 года трон Лаоса после смерти отца — короля Сисаванг Вонга.

Здесь на Тат Луанге мы нашли и Сота Фетраси — официального представителя Патриотического фронта Лаоса во Вьентьяне. С ним мы были хорошо знакомы. О делах говорить не хотелось. Побродили по территории святилища, зашли в пагоду.

Вечером подъехали в представительство Нео Лао Хаксат, или, как говорили во Вьентьяне, в «дом Патет-Лао». Здесь мы чувствовали себя спокойно. Пользуясь случаем, делились последними новостями. О налете на солдат Сот Фетраси рассказал в нескольких словах, а затем добавил: [320]

— И это, конечно, не последняя провокация против нас.

Действительно, 18 января 1969 года на представительство Патет-Лао было совершено новое нападение. Подготовленные американцами и правыми провокаторы бросили фанаты в «дом Патет-Лао».

Я всегда вспоминал слова Фетраси: «Американцы ввергли нашу страну в войну. Выстрелы во Вьентьяне, бомбардировки освобожденных районов Лаоса — вот лицо политики великих США в отношении нашей маленькой страны».

С тех пор как 17 мая 1964 года авиация США, грубо поправ Женевские соглашения 1962 года по Лаосу, обрушила смертоносный бомбовый град на территорию страны (обратите внимание: раньше, чем на Демократический Вьетнам), официальные представители Вашингтона тщетно пытались убедить мировую общественность, что Соединенные Штаты не вели вооруженного вмешательства в дела Лаоса. Всякое сообщение печати, разоблачавшее усиление американской агрессии в Лаосе, встречало резкое осуждение Белого дома.

Когда же масштабы «тайной войны» достигли таких размеров, что их нельзя было больше скрывать, в Вашингтоне спешно изобрели версию, согласно которой милитаристские круги США пытались оправдать и легализировать агрессию в Лаосе. В частности, американские дипломаты стали приводить довод, что авиация США бомбит Лаос, видите ли, для того, чтобы «спасти жизнь американцам и их союзникам, воюющим в Южном Вьетнаме». Более того, Вашингтон не скупился на заверения, что бомбардировки Лаоса объясняются гуманными побуждениями США защитить эту маленькую, добрую индокитайскую страну от «агрессии» вьетнамского злого брата.

Под аккомпанемент подобных тирад на Лаос обрушились тысячи тонн бомбового груза. В течение 1970 года в среднем более пятисот налетов ежедневно совершала авиация США на Лаос. «И все это происходило под плотным покровом официального замалчивания либо опровержений в печати», — писал американский журнал «Нью рипаблик».

Однако расширение агрессии вызывало все большие опасения не только международной общественности, но и в самих Соединенных Штатах. Правительство США без санкции и ведома [321] конгресса, отмечал сенатор-демократ Фрэнк Черч, развертывало широкие военные действия на территории Лаоса, нарушало законы, принятые конгрессом, а также международные соглашения о нейтралитете этого государства.

В результате в конце 1969 года официальный Вашингтон был вынужден признать, что США имели в Лаосе «лишь некоторых советников, и правительство дало разрешение на бомбардировку Лаоса... только с большой высоты». Это признание свидетельствовало, что американская авиация, сухопутные силы, военно-морской флот распространили военные действия на весь Индокитайский полуостров от Тонкинского до Сиамского залива.

6 марта 1970 года Белый дом опубликовал правительственное заявление по Лаосу. Этот документ, как полагало большинство американских обозревателей, занимавшихся проблемами Юго-Восточной Азии, ставил своей целью успокоить общественное мнение и оправдать агрессию США в Лаосе. Газета «Нью-Йорк таймс» отмечала, что своим заявлением «правительство США пыталось предпринять усилия, чтобы как-то компенсировать военные и политические провалы, которые оно потерпело в Лаосе. В нем впервые официально был признан факт американских бомбардировок Лаоса, а также то, что в этой стране находится 1040 американцев».

В США не стали полемизировать по поводу точности указанной цифры, хотя на протяжении последних месяцев 1969 года в международной печати неоднократно сообщалось, что из достоверных источников известно о действиях в Лаосе двенадцати тысяч американских военных и гражданских лиц. Более того, как писала газета «Уолл-стрит джорнэл», Центральное разведывательное управление использовало в Лаосе не только американских военнослужащих, но и иностранных наемников. Газета высчитала, что «военные усилия» в Лаосе обходились Соединенным Штатам в двести пятьдесят миллионов долларов в год, хотя официальная сумма военной помощи США Лаосу составляла примерно пятьдесят — шестьдесят миллионов долларов. Более того, десятки миллионов долларов заимствовались Вашингтоном, на военные нужды в Лаосе из так называемых «вьетнамских статей Пентагона». Это означало, что США использовали [322] Лаос в качестве тыловой военной базы для продолжения агрессивной войны в Южном Вьетнаме.

Комментируя заявление Белого дома, газеты различных стран мира не случайно подчеркивали, что этот документ оставлял в тени много скрытых аспектов военной деятельности США и полностью умалчивал о действиях американской разведки в Лаосе. Однако известно, что не прошло и шестидесяти дней после подписания Женевских соглашений 1962 года по Лаосу, как ЦРУ развернуло свою деятельность в этой горной стране. Американская разведка попыталась открыть новую страницу в истории страны «миллиона слонов», историю, изобилующую интригами, нечистоплотными трюками, закулисными операциями, террористическими актами секретных агентов. В печати стали просачиваться сообщения, что США проводили в Лаосе ряд тайных операций, закодированных под названиями «Золотой орел», «Треугольник», «Сикорд», «Депчиф», план «404».

Итак, США, невзирая на свои обещания и подписание Женевских соглашений 1962 года, продолжали вмешиваться во внутренние дела Лаоса. Эта страна стала «вторым фронтом» — левым флангом американской войны в Индокитае.

— Если Вашингтон и подписывает какие-либо соглашения, то это еще не означает, что ЦРУ собирается их соблюдать, — говорил мне как-то в баре вьентьянской гостиницы «Лансанг"{18} один из американцев, проживавших уже долгие годы в этой стране. — Я приехал в Лаос, — рассказывал он, — сразу после заключения Женевских соглашений 1954 года по Индокитаю. Тогда мы создавали в Лаосе различные организации.

О каких организациях шла речь, мне было известно, и я не задавал лишних вопросов. Сначала возникло в Лаосе американское бюро, получившее название ПЕО. На него возлагалась задача осуществления поставок оружия в Лаос, обучение войск, которые могли быть в дальнейшем использованы Соединенными Штатами в Индокитае. ПЕО контролировало все военные [323] расходы лаосского министерства обороны. При этом лаосцы должны были поставлять ПЕО регулярные отчеты о положении в армии и вооружении. В 1961 году ПЕО переименовали в МААГ — группу «советников» по военной помощи. МААГ стала американской штаб-квартирой, направляющей действия всех правых вооруженных сил Лаоса. Позже МААГ, финансируемая Пентагоном и ЦРУ, была преобразована в ЮСОМ — оперативную американскую миссию.

В конце 50-х годов в Лаосе заработала американская информационная служба — ЮСИС. Она превратилась в центр по ведению психологической войны. В те годы Соединенные Штаты создали в Лаосе и некоторые другие организации, подчинившие себе различные ведомства вьентьянской администрации. Среди американских военных организаций, обосновавшихся тогда в Лаосе, были, например, такие, как ПАТ — полицейская советническая служба, ЮСАРМА — организация сухопутных и военно-морских сил США..

— После Женевских соглашений 1962 года по Лаосу Вашингтон решил показать, что США якобы уважают суверенитет Лаоса, — улыбнулся мой знакомый, — и все эти военные американские службы продолжали свое существование под прикрытием гражданской вывески ЮСАИДа — американской экономической миссии Управления международного развития. Но об экономике лишь редко говорили, американцев интересовал Вьетнам (ДРВ) и его союзник Патет-Лао. А Лаос пусть остается одной из 25 самых слаборазвитых стран планеты.

Через несколько дней после этого разговора в той же гостинице «Лансанг» барменша Лин, работавшая на все разведки — от китайской, вьетнамской до канадской и ГДРовской, познакомила меня со вторым секретарем американского посольства во Вьентьяне. Мы разговорились о деятельности ЮСАИДа. Он вытащил из портфеля бело-голубую брошюру и вручил ее мне.

— Здесь вы прочитаете все. Я сам участвовал в ее составлении, — гордо заявил американец. — Вы увидите, сколько делают США для Лаоса.

Действительно, брошюра приводила большое количество цифр, диаграмм, таблиц, показывающих американскую «помощь» Лаосу. Создавалось впечатление, что ЮСАИД — мирная [324] гражданская организация, которая уж никак не могла быть замешана в операциях американской разведки. Чем невиннее и миролюбивее вывеска, тем легче под ней скрываться разведчику. Как известно, в тихом омуте... ЮСАИД был именно таким омутом с 126 «демонами» американской разведки во Вьентьяне.

Но об этом стало известно позже. Центральное разведывательное управление официально получило разрешение вести подрывную работу под прикрытием ЮСАИДа при президенте Кеннеди. Об этом был вынужден заявить в июне 1970 года Джон Ханна, директор Управления международного развития. Он также признал, что ЦРУ практически подчинило себе и деятельность ЮСИС в Лаосе. Признание, правда, прозвучало со значительным опозданием. Ханна был президентом Мичиганского университета, когда ему стало известно, что в одну из групп американских специалистов в Южном Вьетнаме и Лаосе в 1955 — 1959 годах проникли агенты ЦРУ.

— ЮСАИД? Удобная вывеска для американской разведки, — говорил мне во Вьентьяне лаосский офицер, приближенный к командующему вьентьянским военным округом генералу Купраситу. — Через ЮСАИД мы получали оружие. По линии ЮСАИДа приезжали американские «советники», которые затем неожиданно пропадали где-либо в джунглях. Говорят, что под вымышленными именами они появлялись у генерала Ванг Пао.

— Что вы знаете об этом генерале? — поинтересовался я.

— С ним я встречался дважды, — ответил военный. — Он не жаловал Вьентьян своим посещением. С американцами, которым он служил, Ванг Пао находил прямые контакты, минуя Вьентьян. Этого сорокалетнего генерала, который в прошлом служил сержантом во французской колониальной армии, пожалуй, лучше знали в Удоне, на американской базе в Таиланде, чем здесь, во Вьентьяне.

Ванг Пао внушал страх многим лаосским военным. Его армия практически не подчинялась никому, кроме штаба ЦРУ, находившегося в Удоне и зашифрованного под названием «штаб-квартира 333». Этот князек горных племен мео даже высказывал как-то «идею» создания на территории Лаоса своего королевства, которое бы могло наиболее активно бороться с «коммунистическими веяниями». [325]

Борьба с Вьетконгом и Патет-Лао — одна из главных задач ЦРУ в Индокитае. Поэтому-то Ванг Пао с его головорезами и пришелся по душе американской разведке. Кое-кто во Вьентьяне утверждал, что содержание его воинства обходилось Вашингтону дороже, чем расходы на несколько сайгонских дивизий в Южном Вьетнаме.

— Какова численность войск Ванг Пао?

Лаосец пожал плечами.

— Ее численность неопределенна. Впрочем, все статистические данные в Лаосе неточны. Те, кто по своему положению мог бы знать ее численность, утверждал, что она достигала тридцати пяти — сорока тысяч солдат. Это тайная армия ЦРУ, которая обучалась, вооружалась и снабжалась американцами. (По-моему, эта цифра была сильно завышена).

Присутствие американцев и других иностранцев, включая таиландцев, завербованных Центральным разведывательным управлением для сил Ванг Пао, считалось секретом. Оценки их численности варьировались от пятидесяти до нескольких сотен. Говорили, что к самому Ванг Пао были прикомандированы три «советника» из ЦРУ. С одним из них я встречался в Бангкоке. Он не делал секрета из рода своих занятий в Лаосе. Его звали Джон Мюллер — по происхождению немец. Но кто знает? Может быть, и имя, фамилия, и национальность — все было «легендой».

Помимо ЦРУ, большой штат американских военных атташе при посольстве США во Вьентьяне по специальным линиям связи давал рекомендации частям Ванг Пао для проведения террористических операций. Только по официальным данным, этой деятельностью под командованием подполковника Эдгара Даскина занимались более семидесяти помощников атташе.

По каналам ЮСАИДа войска Ванг Пао снабжались продовольствием, оружием, разным снаряжением. Поток военных товаров шел в Таиланд, затем в Лаос через Бюро заявок, которое было отделением Управления международного развития.

Генерал Ванг Пао считался командующим вторым военным округом, районом, где происходили самые ожесточенные бои (всего в Лаосе было пять военных округов. — М. И.). Его оперативная база находилась в Лонгченге. Это был сильно засекреченный [326] лагерь и аэродром к югу от Долины Кувшинов, куда имели доступ только люди Ванг Пао и американцы. Но я однажды попал в Лонгченг — этот чисто военный центр. Самолеты, поднимавшиеся из Лонгченга, доставляли солдат, оружие и боеприпасы в районы военных действий. Лонгченг был превращен специалистами из ЦРУ в центр обширной радиосети. Прилетев в Лонгченг из Вьентьяна, я был удивлен лаосскими «свободами": здесь даже никто не спросил никакого документа. Номер в гостинице стоил всего 3 доллара, С девочкой — пять! Я, понятно, решил «сэкономить», не привлекать внимания. Я «засекретился»... Но это и оказалось подозрительным.

В шести милях к северу от Лонгченга находился город Самтхонг. Он служил штаб-квартирой командующему вторым военным округом. Сюда Ванг Пао приезжал только для приема посетителей, которые должны были не знать ничего о «тайной армии'' и поддержке, оказываемой ей американцами.

Посетителям показывали оживленный центр беженцев. В нем ожидали переселения люди из племени мео в своих традиционных черных костюмах, с пестрыми поясами, шарфами и головными уборами. Некоторые из них были действительно беженцами, лишившимися своих домов в результате военных действий и американских бомбардировок. Другие — солдаты, которых перебрасывали с одной позиции на другую. Аналогичный центр был и во Вьентьяне, в зоне аэродрома Ваттай, на 6-м километре под пальмами ареки.

Вооруженные силы мео, собранные из многочисленных мелких отрядов, действовали в районах, находившихся в основном под контролем Нео ЛаоХаксат — Патриотического фронта Лаоса или, как проще привыкли говорить, — Патет Лао (страна Лао). Во время воздушных налетов США на ДРВ эти отряды — силы тайной армии мео — занимали наблюдательнее посты у лаосско-вьетнамской границы, наводили на цель для бомбардировок авиацию США. Основные базы для координирования налетов, оборудованные и частично укомплектованные американцами, находились в Патхи и Нячанге (Южный Вьетнам).

ЦРУ руководило при помощи Ванг Пао тайными вооруженными отрядами, которые состояли из так называемых специальных взводов и наблюдателей. (Наблюдатели передавали по [327] рацио информацию об автоколоннах и караванах, двигавшихся по дорогам и тропам, о расположении отрядов Патет-Лао.) База ЦРУ в Удоне, в северо-восточном Таиланде, получала и передавала эту информацию, затем приводились в боевую готовность самолеты, базировавшиеся в Удоне, в 70 километрах от лаосской границы. Координировал налеты объединенный оперативный центр, которым командовал полковник Роберт Тирелл, американский военно-воздушный атташе в Лаосе. А резидентуру ЦРУ в Лаосе возглавлял до конца 1970 года полковник Лоуренс Девлин. Он был постоянным посетителем бара «Тропикана» на улице Самсентской напротив отеля «Констелласьон», где у меня был постоянный номер 46. Лоуренс часто заглядывал в «Констелласьон» и принимал пару порций «сухих» виски.

— Центральное разведывательное управление США выделяло особые средства для поощрения наемников Ванг Пао. Самому генералу переведено не менее миллиона долларов (это были колоссальные средства по тем временам), — рассказывал южновьетнамский журналист, работавший во Вьентьяне. Его звали Тон Тхат Лыу, он оказался агентом английской разведки и после 1976 года эмигрировал в Гонконг.

— Помимо денег, — говорил Лыу, — американцы ввели целую систему поощрений для ведомства Ванг Пао. В 1965 году лаосский полковник Тхонг, приближенный генерала Ванг Пао, был смертельно ранен выстрелом снайпера. Он умер в американском госпитале в Таиланде, а затем был посмертно награжден американской «Серебряной звездой». Другим лаосцем, получившим награду от США также посмертно, был капитан Ли Лью, племянник генерала Ванг Пао. Он бомбил на самолете «Т-28» освобожденные районы Лаоса.

Однако начиная с середины 1970 года, несмотря на все усилия ЦРУ, положение Ванг Пао пошатнулось. Его части, на которые была возложена основная тяжесть проведения таких карательных операций, как «Самдкхи» и «Ку киет», понесли поражения в районе Долины кувшинов. Агентам ЦРУ и Ванг Пао стало трудно вербовать новых наемников для восполнения поредевших войск «черного генерала». «В племенах мео уже не хватало женихов для девушек, а некоторые отряды Ванг Пао целиком состояли из 12-13-летних подростков», — утверждал корреспондент [328] агентства «Рейтер» во Вьентьяне мой коллега Тон Тхат Ки.

Весьма пессимистично был настроен и американец Эдгар Бьюэл — бывший фермер из Индианы, возглавлявший уже десятый год деятельность американского Управления международного развития в Верхнем Лаосе. Многие считали Бьюэла некоронованным властелином племени мео в этом районе страны. Перед эвакуацией из Самтхонга Бьюэл, в помятой одежде, с красными от бессонницы глазами, воскликнул: «Все идет прахом и умирает, идет прахом и умирает».

Поражения армии Ванг Пао заставили ЦРУ спешно менять состав своей резидентуры в Лаосе. После приезда в Лаос директора ЦРУ Ричарда Хеллса были заменены руководитель «поста» американской разведки в Лонгченге Вэнс Шилдс и шеф резидентуры ЦРУ во Вьентьяне Лоуренс Девлин.

Американские разведывательные службы несколько лет содержали тайную базу в пятнадцати минутах лета к северу от лаосского опиумного центра Хуэйсай.

В долине, где расположена эта база, был оборудован небольшой аэродром Намлиеу, известный также под названием Намью. Этот аэродром, окруженный горами, по словам одного американского летчика, «чертовски труднодоступен». Он обслуживался самолетами компании «Эйр Америка» и «Континентл эйр», был перевалочным пунктом для торговцев опиумом, доставлявших свои грузы на фабрики наркотиков в Хуэйсае. Здесь один килограмм опиума стоил 20 долларов, в Калифорнии в 1967 году — 2,5 тысячи. (Во Вьентьяне — 50 долларов со всеми «надбавками».)

Подобно большинству операций ЦРУ в Лаосе, действия с базы в Намлиеу проводились под руководством штаба, расположенного на военно-воздушной базе в Удоне. В Намлиеу постоянно находилось от четырех до пятнадцати американцев, в том числе сотрудники ЦРУ и армейской разведки. Они помогали руководить операциями особых отрядов к югу от Хуэйсая на лаосско-таиландской границе.

До середины сентября 1970 года операциями в Намлиеу руководил американец, известный по имени Антони (Тони) По, бывший сержант американской морской пехоты, оставшийся в [329] Индокитае после Второй мировой войны. Он хорошо был известен своей неприязнью к журналистам, пренебрежением к приказам и радиокодам, умением пить лаосский самогон и большим опытом в проведении тайных карательных операций. А еще он был «сексуальным разбойником», что не нравилось даже в Лонгли.

По был устранен ЦРУ в сентябре 1970 года. После отъезда из Намлиеу он проводил большую часть времени на военно-воздушной базе в Удоне, хотя из некоторых сообщений американских журналистов было известно, что По продолжал выполнять «отдельные задания» на таиландско-камбоджийской границе.

ЦРУ активно использовало и территорию Таиланда для борьбы с патриотами стран Индокитая. В Таиланде базировалось свыше четырехсот американских самолетов, из которых сто на авиабазе в Удоне. Транспортные авиационные компании «Эйр Америка» и «Континента эйр» выполняли самые разнообразные функции, включая доставку вооружений, переброску воинских контингентов.

Что было известно о «Эйр Америка»? Большую работу по раскрытию секретных сторон деятельности этой авиакомпании провел мой коллега — журналист Питер Сейл Скотт. Подробности стали известны ему сразу же после президентских выборов в США в 1968 году.

— Вся история компании «Эйр Америка» непосредственно связана с ЦРУ, — рассказывал Питер. — Основы компании были заложены в 1941 году, когда под командованием генерала Ченнолта в Китае появилась авиационная группа, получившая название группы «летающих тигров». Впоследствии Ченнолт вместе со своими тиграми участвовал во всех боевых действиях в Юго-Восточной Азии, широко пользовался политической и финансовой поддержкой разведывательной службы США. Известно и другое. Ченнолт не отказывался получать деньги и от реакционных правящих кругов азиатских стран. Так, нередко ему приходилось расплачиваться чеками, на которых стояла подпись Сунга — крупного по тем временам банкира чанкайшистского Китая.

В 1952 году авиационная компания «Сивил эйр транспорт» — так именовалась компания Ченнолта, оснащенная старыми [330] самолетами китайской гражданской авиации, — доставила в Бирму двенадцать тысяч солдат армии Чан Кайши. Несколько позже, в 1954 году при осаде Дьенбьенфу двадцать четыре самолета «С-119» компании «Сивил эйр транспорт» снабжали французские войска, окруженные Вьетнамской Народной армией. Эти самолеты водили американские военные летчики. Пятеро из них были сбиты.

После заключения Женевских соглашений в 1954 году и вплоть до смерти генерала Ченнолта в 1958 году о компании «Сивил эйр транспорт» почти не поступало сообщений. Этот период совпадал с относительным затишьем в Юго-Восточной Азии. Но в 1959 году в Лаосе снова заговорили о шпионской деятельности «Сивил эйр транспорт». Самолеты этой компании все чаще стали совершать посадки во Вьентьяне, доставляли секретные грузы. Многие журналисты в лаосской столице полагали, что компания нелегально перевозила оружие. В том же году компания «Сивил эйр транспорт» получила новое название — «Эйр Америка».

26 августа 1959 года государственный департамент США сообщил, что правительство США готово предоставить Лаосу дополнительную помощь. Самолеты «Эйр Америка» уже открыто взяли на себя заказ по доставке оружия и военной техники в Лаос. После смерти генерала Ченнолта президентом компании «Эйр Америка» стал адмирал в отставке Феликс Б. Стамп. Вплоть до 1958 года он был главнокомандующим американским флотом в Тихом океане. Адмирал Стамп не был политиком, но умел и любил четко формулировать свои мысли. Ему принадлежали слова: «Давно пора Соединенным Штатам раздавить коммунизм на Дальнем Востоке. И почему бы не применить ядерное оружие, если это окажется необходимым. Будем надеяться, что долго этого ждать не придется...»

— После подписания Женевских соглашений 1962 года по Лаосу деятельность «Эйр Америка» активизировалась, — рассказывал мне летчик компании «Эйр Америка» — частый посетитель бара «Тропикана». — Транспортные самолеты компании «Эйр Америка» регулярно совершали посадки на аэродромах Южного Вьетнама, Таиланда, Лаоса и Тайваня. (В Камбоджу старались не залетать. Политически там дела шли из рук вон как [331] плохо.) «Эйр Америка» стала главной авиатранспортной компанией, обслуживающей тайные операции ЦРУ.

Одной из самых важных среди этих операций оставалось снабжение продовольствием и боеприпасами наемников генерала Ванг Пао, которые вели боевые действия в горах, в тылу Патриотического фронта Лаоса. На некоторых постах мео были оборудованы небольшие взлетно-посадочные дорожки, но из-за зенитной артиллерии Нео Лао Хаксат американские экипажи чаще всего были вынуждены сбрасывать на парашютах амуницию, винтовки, минометы, боеприпасы, рис. Самолеты «Эйр Америка» использовались также для перевозки главной разменной «монеты» племен мео — опиума.

Свидетельств шпионской деятельности «Эйр Америка» было немало. В номере за 15 октября 1969 года газета «Сан-Франциско кроникл» подтвердила, что эта авиатранспортная компания участвовала в районе Аттопё в операциях, которые проводились лаосскими наемниками вместе с южновьетнамскими войсками под руководством оперативного штаба ЦРУ в Паксе. Во время этих операций компания «Эйр Америка» доставляла оружие, боеприпасы, продовольствие, воинские подкрепления. Заработала более 280 тысяч долларов за неделю.

Женевские соглашения 1962 года о Лаосе категорически запрещали «иностранным полувоенным организациям» и «иностранным гражданским организациям заниматься перевозкой военных грузов и разных материалов». Деятельность «Эйр Америка» была в полном противоречии, шла в нарушение Женевских соглашений 1962 года по Лаосу.

Авиатранспортная компания адмирала Стампа усиливала свою «коммерческую» деятельность по мере расширения американских боевых операций. В 1969 году эта компания имела более двухсот самолетов, и в ней было занято приблизительно одиннадцать тысяч человек. Особого секрета из этих данных никто тогда не делал, и я легко собирал их, не выходя из отеля «Констелласьон» или бара «Тропикана».

18сентября 1969 года газета «Нью-Йорк таймс» писала о деятельности «Эйр Америка» в Лаосе: «Самолеты США делают до 500 вылетов в день, совершая налеты на Лаос... Самолеты «Эйр Америка», «Континентл эйр сервисна» и военно-воздушных [332] сил Соединенных Штатов доставляют подкрепление, оружие и боеприпасы на передовые позиции».

Многие признаки свидетельствовали о том, что, казалось бы, замаскированные операции «Эйр Америка» стали постоянно расширяться. Американские журналисты отмечали, что в октябре 1970 года «Эйр Америка» предлагала летчикам продлить контракты на следующие три-четыре года. Один из пилотов спросил, не будут ли сокращаться контракты и будет ли работа. Ему ответили, что деятельность «Эйр Америка» «уже поддерживается на неизменном уровне в течение четырех или пяти лет.

Меня как-то спросили: «А могли бы русские в Индокитае работать так же, как американцы?» «Конечно, — ответил я, — только не было необходимости». Со всеми поставками прекрасно справлялись в Индокитае вьетнамцы. А в чужие сани, как известно, не садись. А самолеты Лаоса с русскими пилотами великолепно летали ("Як-40», «АН-26», «АН-2"), и я вместе с ними...

Какие же цели преследовал Вашингтон, расширяя агрессию в Лаосе и во всем Индокитае? Превратить Лаос в свою опорную базу для борьбы с национально-освободительным движением народов Юго-Восточной Азии, поддерживать напряжение на границах Демократического Вьетнама, оказывать давление на патриотические силы Лаоса. И для этой цели в Лаосе на «втором фронте» использовался главный «черный дирижер» — ЦРУ с его агентурой и многими тысячами наемников.

Миражи «военной победы»

Само слово «эскалация» вошло в лексикон во время войны в Индокитае и означало «усиление агрессии».

Эскалация американской агрессии в Индокитае приняла в 1971 году исключительно опасный характер. Тревожные сообщения информационных агентств из Юго-Восточной Азии свидетельствовали, что Вашингтон фактически превратил территорию Камбоджи и Лаоса в основную арену боевых действий в Индокитае. Даже в американских кругах, близких к Пентагону [333] и ЦРУ, были вынуждены признать, что война в Индокитае в 1971 году сделала «новый резкий поворот в сторону обострения».

Эта точка зрения подтверждалась и тем, что Вашингтон, усиливая вмешательство в дела Лаоса и Камбоджи, стремился постоянно поддерживать напряженность на границах Демократической Республики Вьетнам, наращивал «ковровые бомбежки» Ханоя, Хайфона. Кое-кто в Вашингтоне считал, что продолжение массированных бомбардировок ДРВ и Южного Вьетнама, расширение военных действий против патриотических сил Лаоса и Камбоджи может оказать давление на позиции ДРВ и Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам, на ход парижских переговоров. Эти планы оказания нажима на ДРВ и ВРП РЮВ не были новыми. Но они вновь были взяты на вооружение Вашингтоном для камуфляжа нового этапа эскалации войны в Индокитае, в частности расширения ее на Лаос. И вот конкретные факты.

Плато Боловен лежит в самом центре Нижнего Лаоса. Этот район вечнозеленой индокитайской саванны и сосновых лесов, населенный племенами народности лаотунгов, давшей стране легендарных героев Онг Кео и Онг Коммадама, в течение января — марта 1971 года превращался американской авиацией в «зону выжженной земли».

Тысячи тонн бомб сбрасывали ежедневно самолеты США на плато Боловен и простирающуюся южнее плодородную долину Меконга. Там «расчищалась дорога «для вторгнувшихся сюда 30января двадцати тысячам солдат сайгонского марионеточного режима и девяти тысячам американцев. План американо-сайгонской интервенции в этот район Лаоса с территории Южного Вьетнама был тщательно разработан Пентагоном и ЦРУ, а 27января 1971 года утвержден лично президентом США Р. Никсоном.

Черные стрелы, обозначившие на американских военных картах начало операции «Дьюи кэньон-2» ("Долина росы-2"), впились в южные районы Лаоса. В операции по вторжению участвовали части американской 101-й воздушно-десантной, 5-й мотомеханизированной, 23-й пехотной дивизии и сводной дивизии «Америкэл», а также 1-я пехотная дивизия и другие подразделения сайгонских войск. Тактическая цель вторжения американо-сайгонских [334] частей заключалась в попытке Пентагона компенсировать поражения в Южном Вьетнаме нанесением ударов по освободительному движению в Лаосе, под предлогом «защиты жизней американских солдат в Южном Вьетнаме». Стратегические же планы были нацелены на расчленение стран этого района на северную и южную зоны, «кореизацию» Индокитая, в попытке воспрепятствовать политическому урегулированию проблем государств этого региона.

8 февраля 1971 года начался второй этап американо-сайгонского вторжения в Лаос, этап, закодированный под названием «Ламшон-719». Вот как описывал вторжение корреспондент газеты «Нью-Йорк дейли ньюс» Дж. Уэйгарт: «Первая партия бронетранспортеров, переполненных южновьетнамскими солдатами, стремительно пересекла границу Лаоса 8 февраля в 7 часов утра. Граница обозначена только белым полотнищем, на котором красными буквами было написано: «Внимание! Дальше американским военнослужащим проход запрещен!»

Вторжение произошло в двадцати милях к западу от Кхесани на отрезке шоссе № 9, построенном американскими инженерными войсками в конце января 1971 года. В Вашингтоне и Сайгоне пытались создать впечатление, что происходило лишь «символическое вторжение": к полудню через границу прошло лишь сорок шесть бронетранспортеров и пять грузовиков. Подлинное же вторжение, столь упорно скрываемое, осуществлялось с воздуха. С раннего утра до наступления темноты небо, подобно огромному муравейнику, кишело вертолетами, которые пилотировались американцами. Вертолеты были «набиты» солдатами воздушно-десантных войск, диверсионно-разведывательными подразделениями и морской пехотой.

Американские вертолеты забирали солдат из районов сосредоточения вокруг Лангвея и Кхесани, доставляли их в Лаос. Затем они возвращались назад за следующей группой. К концу дня в Лаосе высадились тысячи южновьетнамских солдат.

Оператору американского телевидения удалось пробраться на вертолет, направлявшийся в Лаос. Но американский стрелок отобрал у него камеру и выбросил ее. Все должно быть в тайне. Таков приказ Пентагона и ЦРУ. [335]

Телетайпы информационных агентств продолжали отстукивать тревожные сообщения из Индокитая. С 12 февраля американская авиация резко увеличила количество боевых вылетов в Лаос. Самолеты и вертолеты США уже совершали ежедневно свыше тысячи ста полетов над районом боевых действий. В воздушной войне против Лаоса США использовали в феврале четыреста вертолетов, держали наготове еще две тысячи шестьсот армейских вертолетов. Американские ВВС «выделили» на воздушную агрессию против Лаоса сорок самолетов «В-52», более двухсот самолетов «F-4» и сто других типов истребителей-бомбардировщиков. Налеты на Лаос совершали сто тридцать самолетов с авианосцев, дислоцировавшихся в Южно-китайском море. Была готова к броску морская пехота с базы в Дананге, откуда начиналась и вела в Лаос к Саваннакету дорога № 9. С территории Южного Вьетнама американская артиллерия дальнобойных орудий обстреливала Лаосскую территорию.

В Вашингтоне определили два основных района, по которым должны быть нанесены удары в Лаосе. Во-первых, район Долины Кувшинов — Сиенгкуанг, который находился с 1962 года под контролем Патриотического фронта Лаоса. Для проведения карательных операций главная ставка делалась здесь на потрепанную в боях с патриотами армию генерала Ванг Пао.

Вышла осечка. Каратели были наголову разбиты в Долине кувшинов. Во-вторых, провалился план Пентагона и ЦРУ захватить этот стратегически важный район и отколоть вооруженные силы патриотов в освобожденной зоне Сиенгкуанг от основных сил Патриотического фронта Лаоса в провинции Хуапхан (Самныа). Упорными были танковые бои на дороге № 9. Сайгонские танки были все сожжены. Это была «Курская дуга» в Лаосе.

В марте — июне 1972 года авиация США продолжала усиливать воздушные налеты на территорию ДРВ, освобожденные районы Южного Вьетнама, Лаоса и Камбоджи.

Однако патриоты уверенно удерживали боевую инициативу, продолжали наступательные действия. Они почти полностью освободили провинцию Куангчи, прилегающую к 17-й параллели. Ожесточенные бои разворачивались на ближайших подступах к Хюэ и Сайгону. Патриоты Индокитая в весенних боях 1972 года проявили свое умение координировать действия на [336] южновьетнамском, лаосском и камбоджийском фронтах. И это был новый боевой опыт.

Народно-освободительная армия Лаоса активизировала операции в районах, находившихся в непосредственной близости к границам Южного Вьетнама. Эти действия были необходимы для того, чтобы не дать возможность разбитым сайгонским частям использовать территорию Нижнего Лаоса для перегруппировки сил. Лаосские патриоты не прекращали и боевых операций на фронте Долины кувшинов.

Силы национального освобождения Камбоджи активизировались на всем театре военных действий. Они перерезали стратегические дороги, подвергали постоянному минометно-ракетному обстрелу пномпеньский аэродром и речной порт в столице Камбоджи, Пномпене.

Весной — летом 1972 года многие военные обозреватели в Индокитае открыто признавали всю бесперспективность неоколониалистской политики Вашингтона. К подобному выводу их привели наступательные действия патриотов Индокитая в 1972 году и разгром американо-сайгонских войск в Лаосе весной 1971 года. При этом замечу, что ни один советский военный советник не находился во вьетнамско-лаосских танковых частях,

* * *

В те дни 1972 года в информированных кругах Индокитая с тревогой обращали внимание на активизацию действий крайне правых лаосских генералов. Они фактически предоставили «право» Сайгону вторгаться на территорию Лаоса, когда это могло «отвечать военным интересам Южного Вьетнама». В лаосской столице полагали, что интервенция сайгонских марионеток при поддержке США таила опасность политических изменений в самом Вьентьяне.

Приняв на себя основную силу удара воздушного десанта и бронеколонн агрессоров, подразделения Народно-освободительной армии Лаоса нанесли ряд контрударов в районе дороги № 9. По приказу ставки верховного командования НОАЛ части Патет Лао перешли в контрнаступление и в других районах Лаоса. [337] Наибольших успехов они добились в юго-западной части Долины кувшинов и в районе дороги № 13. Обойдя город Вангвьенг, бойцы фронта подошли к Луангпрабангу, заняли пять из шести опорных пунктов вокруг этого древнего города — королевской столицы Лаоса. В городе отчетливо была слышна орудийная канонада. С священного холма Пуси, на котором находится пагода с высоким позолоченным шпилем, увенчанным многоэтажным зонтиком (по преданию, на этом месте был оставлен след Будды. — М. И.), по ночам были видны огненные стрелы трассирующих пуль. Шла перестрелка. В центральной городской гостинице, где я остановился с летчиками «АН-26», на железные запоры закрыли двери...

Части НОАЛ вышли на позиции в ста километрах от столицы страны — Вьентьяна. Город был забит переодетыми в штатское американскими военными. Они разъезжали в джипах по улицам Вьентьяна, расхаживали по территории святилища Тат Луанг. Бонзы обнаруживали, что после захода в пагоды некоторых американцев пропадали ценные предметы религиозно-культового обряда. Историки, видимо, будут сравнивать мрачные февральские дни Вьентьяна 1972 года с далекими временами XIX века, когда таиландские захватчики разрушили Тат Луанг и вывезли из него изумрудную скульптуру Будды — Фра Кео. Давая решительный отпор американо-сайгонским интервентам, патриоты отстаивали не только свою свободу и независимость, но и защищали свою древнюю национальную культуру. Советский консул, в то время Виктор Малышев, фиксировал все эти события и информировал Москву. Но на его пути было много трудностей, о которых даже теперь, тридцать лет спустя, полковник Малышев не желает вспоминать...

Наиболее успешные атаки вели патриоты на юго-западе Долины Кувшинов, в районе Лонгченг — Самтхонг. Подразделения Народно-освободительной армии находились в непосредственной близости от Лонгченга. Положение приняло для Ванг Пао столь критический оборот, что генерал был вынужден запросить срочную воздушную поддержку американских ВВС. Непосредственная близость позиций НОАЛ к Лонгченгу, а также низкая облачность, видимо, стали причиной тому, что американские «фантомы» обрушили свой ракетно-бомбовый удар... [338] на базу ЦРУ. В результате были сожжены казармы, в которых размещались американские агенты. Сильно повреждены взлетно-посадочные площадки аэродрома, предназначенные для -приема американских транспортных самолетов.

Таков был конец операции «Ламшон-719». Сайгонцы были вынуждены покинуть Лаос, потеряв свыше десяти тысяч солдат убитыми и ранеными, оставив в различных районах этой страны несколько сот разбитых самолетов и вертолетов.

С политической точки зрения провал интервенции в Лаосе был чреват тяжелыми последствиями для всей американской стратегии в Индокитае. Во-первых, он продемонстрировал, что сайгонская военщина, несмотря на поддержку США, не в состоянии выполнять задачи, поставленные перед ней американской программой «вьетнамизации» войны. Во-вторых, поражение в Лаосе сказалось деморализующим образом на боевом духе американского солдата.

Солдаты удачи из Иностранного легиона

Позволю сделать «бросок» через 30 лет и посмотрю на события с «высоты времени».

...В Кортина Д'Ампеццо — фешенебельном североитальянском зимнем курорте, в одном из баров у меня состоялись две странные встречи. Подвыпивший тиролец, узнав, что я — русский, возгорел ко мне самыми добрыми чувствами и стал настоятельно требовать, чтобы я завтра же продал ему для коллекции боевой советский вертолет, на худой конец транспортник, участвовавший в войне в Афганистане и в Индокитае.

— Нет у меня даже куска от фюзеляжа, — отбивался я от собеседника, а тот наступал:

— Почему же нет. Должен быть! «Ан-24» (конечно, обломки) я покупаю вон у того синьора. Он — из Африки, приехал в Европу кататься на лыжах. А вообще-то он из России, бывший военный, прошедший Афганистан, служил в Африке в Иностранном легионе...

— Чепуха какая-то. Странный набор. Но впрочем... Мало ли что бывает? [339]

. — Не веришь? Тогда познакомлю с русским — поверишь. И познакомил.

— Игорь Петров, — представился мужчина с короткой прической. Лет тридцати — тридцати пяти с виду.

Мы быстро нашли общий язык. Ведь и у меня за спиной был Вьетнам и тоже Афганистан.

— Ты знаешь, — доверился парень, — Петров — не моя настоящая фамилия. Один из псевдонимов, которые я получил на базе в Джибути, на Африканском Роге. О том, как выбрался из Афгана, остался жив, оказался в Западной Европе, а затем в Иностранном легионе — сюжет для романа, фильма, стечение тяжелейших, самых невероятных обстоятельств. Но рассказывать пока обо всем этом не имею права: тайна Иностранного легиона и требование присяги легионера.

...Об Иностранном легионе я кое-что знал и, пытаясь «разговорить» собеседника, рассказал ему о судьбе моего давнишнего друга — Платона Скр. (ныне живущего в Москве у Речного вокзала. Фамилию тоже не называю из разных соображений, хотя скрывать-то нечего.) Хотя история очень сложная. Платон в первые дни Отечественной войны попал в плен. Несколько побегов из концлагерей. Каждый раз его настигали, снова плен, колючая проволока, овчарки... Окончание войны застало С. в Париже. Надеялся вернуться в СССР, но стало известно, что на Родине ему грозили трибунал, каторга, Сибирь, а может быть и... Ведь последние месяцы, спасая товарищей, он был «капо». Испугался Платон. Бежал. Отправился на юг Франции, записался в Иностранный легион.

В 1946-м началась война в Индокитае, и двадцатидвухлетний парень отправился воевать во Вьетнам, воевать за колониальные интересы Парижа. Прибыв в Сайгон, он при первой же возможности ушел к партизанам.

— Но если хочешь быть с нами, то оставайся в рядах Иностранного легиона. Ты — офицер, будешь нашим разведчиком в тылу противника, — предложил партизанский командир.

И русский солдат, бывший узник фашистских лагерей, которому грозила несправедливая расправа на Родине, снова оказался в «ловушке». Платон принял предложение Вьетминя, пробыл «двойняком» в течение долгих семи лет войны Сопротивления, [340] дослужился до звания майора Иностранного легиона, а за свою деятельность в тылу противника был удостоен Золотой звезды Героя Вьетнамской Народной армии.

— А как же в Россию? Тогда в СССР? Как добрался он до Родины? — с болью в голосе спросил «Игорь Петров» и осушил рюмку с русской водкой. (Пью только нашу. Хлебную, — словно оправдываясь, заметил он.)

— Трудно добирался П.С. Родина неласково открывала двери. Потребовалось вмешательство самого Хо Ши Мина, других руководителей Демократического Вьетнама, согласие высших лидеров Кремля — Ворошилова, Хрущева, — чтобы П.С. оказался в Москве, снял угол в «коммуналке», обил не один порог, пока получил достойную работу, где прослужил затем верой и правдой более тридцати лет (на Пятницкой улице), воспитал дочь Ж., родившуюся во Вьетнаме, затем стал дедом. Мать Ж. мне довелось увидеть в Сайгоне после освобождения в 1975-м (но это другая сложнейшая и трагическая история). Хоа — пожилая вьетнамка — поняла Платона и свою жизнь увидела в новом «чтении»...

— А кто поможет нам? — спросил Игорь. — Хотя аэропорт Москвы открыт, и «нам туда бы надо», но возвращаться пока ни я, ни такие как я, не собираемся. Мы — это те, кто в легионе или ушел из легиона, — свободные птицы, но хорошо было бы постоянно и свободно приезжать в Россию.

— Вы пробовали? Может быть, вам не запрещено возвращение, а визы если и требуются, то будут легко выданы?

— Не знаю. Но время рисковать не пришло. Надо быть на 100 процентов уверенным, что не окажешься за решеткой.

...Я уже слышал примерно такие же слова во Вьетнаме, в 60-х годах. Шла война. Под Хонгаем, на угольных шахтах работала группа европейцев. Все говорили по-французски. Одни с сильным акцентом, другие — без, но ясно, что были выходцами из метрополии. Мы были в добрых отношениях, и я часами слушал их рассказы о старых военных временах. О том, как после второй мировой войны вступили они в Иностранный легион, приехали во Вьетнам.

— Французов были единицы, — рассказывал баск Пьер. — Немцы, бельгийцы, португальцы, североафриканцы, испанцы... [341]

Были и русские. Я попал в плен к Вьетнамской Народной армии. После 1954-го остался в Ханое. Значит, предал Францию. Возвращаться было некуда. В тюрьму что-то не хотелось... Вернусь в Испанию, — решил я. (Это было, напомню, в 60-х, до смерти генералиссимуса Франко в ноябре 1975 года.) Но как? Денег на дорогу не было. Женюсь (фиктивно) на вьетнамке — одной из шести тысяч уроженок Новой Каледонии, пользовавшихся в ДРВ особым положением. Они, каледонийки, — женщины богатые...

Пьер так и сделал. Я помню, как провожал его с подругой-каледонийкой (он бы женился и на Жанне Д'Арк, если бы та прописалась в военном Вьетнаме, в июле 1968-го). Так выехала из бурного военного Вьетнама вся группа военнопленных из бывшего Иностранного легиона.

У меня остались в записной книжке их имена. Знаю, что все они вымышленные. И никого теперь не найти. Живы ли они?

...Особым положением пользовались бывшие легионеры в королевском Лаосе в 60-70 годах. Каждый вечер они собирались в отеле «Констелласьон», в холле и баре, играли в кости. Хозяин гостиницы, француз с большой примесью китайской и вьетнамской крови Морис Кавалери, с которым я был в дружбе более десяти лет, рассказывал мне о каждом из присутствовавших, чтобы не дать мне сделать ложный и опасный шаг. В бар, например, приходила каждый день пожилая дама в черных очках, с черной собакой — огромным пуделем. В руках дамы — черная трость с металлическим наконечником. Она улыбалась, пыталась заговорить со мной по-русски. Морис успел предупредить: «Поступай, как знаешь. Но это — бывшая гестаповка, начальник женского концлагеря в Чехии. С ней не общаются даже легионеры... Береги честь... Легионеры, конечно, тоже убивали. Но в бою. Эта же... в концлагерях».

И я сберег честь. Экс-легионеры — большие демократы на «алкогольной почве» — приняли меня довольно легко в свой костяно-покерный состав, не расспрашивали о моем прошлом — настоящем, не заглядывали в мою русскую душу, не «допрашивали» журналиста с «особой лицензией свободы действий в Индокитае». (По крайней мере, я так себя чувствовал и ни разу не оступился в «ямах свободы».) [342]

Мои «лаосские» легионеры были люди широкие, авантюризм из их крови и мозга не выветривался даже с годами. Число игроков в кости в баре Мориса постоянно сокращалось. Одни уходили куда-то в джунгли, по чьему-то заданию, и на пятый-шестой раз, а иногда и сразу, больше не возвращались во Вьентьян. Другие продолжали играть в кости и больше не вспоминали «пропавшего без вести». В их глазах я читал лишь вопрос: «Кто следующий? Прости, раз и навсегда!» Как звали ушедшего? Не знал, по-моему, никто. Да и я, журналист, был для них просто «Мишель».

Тогда я специально не собирал материал об «Иностранном легионе» — французы (колонизаторы) свою игру в Индокитае безвозвратно проиграли и были неинтересны; а бывшие легионеры использовались американцами и старались, чтобы о них знали как можно меньше и информация не попала бы в руки Вьетконга. Война шла не на жизнь, а на смерть. И получить пулю за «любопытство» можно было в два счета.

К разведывательно-диверсионной деятельности, бомбежкам, взаимным дерзким налетам примешивались наркотики.

Шефы военной (ГРУ) и политической (КГБ) советских разведок в Лаосе, два товарища-однофамильца на букву Д. (разглашать подлинные фамилии не станем, так как товарищ с Лубянки носил вымышленную фамилию, а его коллега от Арбатского метро, в то время подполковник, считал соблюдение конспирации, сохранение тайны — главными качествами разведчика) Иностранным легионом и разными «бывшими» не интересовались. Советских журналистов, живших и постоянно аккредитованных в королевском Лаосе в середине 60-х, кроме уже знакомого нам представителя АПН, не было. Мы — из «Известий» и «Правды» работали наездами, а ТАССовец появился позже, и его функции были совсем иными. Для резидентов советской разведки Вьентьян был «гнилым местом». «Горели» здесь разведчики один за другам.

— История Иностранного легиона как специализированного воинского подразделения считается одной из самых «долгих и последовательных в мире». Это — и части специального назначения, и карательные колониальные войска, и регулярные части и подразделения, доказавшие способность координировать свои действия с силами ООН, — рассказывал мне У. Бэрчетт. [343] — В общем, Иностранный легион, созданный при Луи Филиппе 10 марта 1830 года, прошел с тех пор через огни и воды. Первоначально и до настоящего времени это — добровольческий корпус, допускающий в свои ряды лиц с «запятнанной совестью», «не нашедших общий язык с правосудием и несогласных с рядом постановлений или всем кодексом государственных законов», сумел создать такой костяк, который не надломился почти за полтора века. А за спиной — первая победа в 1832 году в Северной Африке (Оран, Алжир), участие в Крымской войне, затем в битве при Мадженте (австро-итальянский конфликт), войны в Индокитае, Дагомее, на Мадагаскаре, в Сирии, Северной Африке, я добавил бы также участие в боях в Ливане, Югославии, Сомали, Руанде, Сьерре-Леоне...

— Большинство солдат легиона — не французы. Это — не разглашение секретов легиона, — говорил мне «Петров», — иначе бы я молчал как рыба. В наших частях сегодня 6550 рядовых легионеров, примерно 1560 унтер-офицеров, 350 офицеров. В составе корпуса представители 130 государств, говорят более чем на 70 языках, но единый язык, понятно, французский. В настоящее время в составе солдат легиона — 23 процента русские...

Каждый легионер — своеобразная «собственность» легиона. Он — часть легиона, и легион для него — единое целое. Легион защищает его. В течение первых пяти лет легионер не может располагать отдельными «документами личности», вести так называемую личную жизнь, в частности жениться, обзавестись самостоятельным хозяйством, ему нельзя даже управлять собственным автомобилем. Легионер не может отлучаться из части и страны, где он проходит службу, и тем более не может думать о доме. Никакой ностальгии. В Иностранном легионе это слово вычеркнуто из обихода и словаря.

— Так это же воины-рабы! Люди, лишенные прав. И это в наше-то время! — воскликнул я.

— Считайте как угодно, — отвечал «Петров». — Но это — добровольцы... Таков юридический статус легионеров.

— А сколько, уточните, таких бойцов из России?

— Не знаю. Точной цифры нет. Но говорят, что среди рядового состава выходцев из стран СНГ не менее 23-25 процентов. А это — около 1500 человек. [344]

— Вы как-то общаетесь между собой?

— Конечно. Но в корпусе не может быть «национальных ячеек» или объединений по какому-либо другому принципу. Мы — солдаты. Нам не до «партийных, комсомольских или профсобраний...» И в голову не приходит.

— А как вы решаете «женский вопрос»?

— С трудом. Особенно боимся заболеваний и главным образом СПИДа. В Африке, как нам объясняли, СПИД у каждой третьей свободной женщины. «Хочешь — рискуй. Но тогда твое место — вне легиона».

— Вы постоянно находитесь в одном месте или меняете расположения? Так сказать, передислоцируетесь?

— Это — не секрет, за разглашение которого меня бы осудили легионеры, — замечает «Петров». — Мы находимся в постоянном движении и меняем резиденции. У нас четыре главных опорных центра: в Джибути, на острове АО в Полинезии; на севере Мадагаскара; в Куру (во Французской Гвиане).

— Как оплачиваются услуги солдат легиона?

— Базовая ставка 1700-5300 французских франков в месяц. Со всеми надбавками и т.д. (в основном «так далее") до 30 тысяч франков. Старшие офицеры (315 — французы и 35 — иностранцы) получают в два-три раза больше.

— Находясь в финансовом нормальном положении и прибывая в почти «сексуальном вакууме», не обращаются ли легионеры в сторону «альтернативной любви» — педерастии?

— Для легионера это — позор. Так было всегда И в 1945-м, и сейчас. Если подобные факты выявляются, виновный подлежит немедленному изгнанию из числа легионеров. У нас еще сильны «мужские традиции». Как нигде в мире... И это с вьетнамских времен...

— Кто может стать легионером и как это делается?

— Любой мужчина в возрасте от 17 до 40 лет. Он подает заявление, проходит тщательное медицинское освидетельствование, а затем подвергается различным психологическим и другим тестам на французском языке. Из восьми кандидатов, как правило, проходит всего один. Если у кандидата, выдержавшего все экзамены и зачисленного в легионеры, существуют «трудности с правоохранительными органами» (а таковых более 30 процентов [345] от общего числа легионеров), то «новобранец» просит изменить ему имя, фамилию, другие анаграфические данные. Если у самого кандидата для создания «легенды» не хватает фантазии, то это делает за него один из офицеров, а легионер должен приложить «усердие» и выучить свою новую «биографию».

— Как поступил бы легионер, если ему, волею судеб, пришлось бы воевать против своей Родины? Например, англичанину против... россиянину против...

— Такого, думается, не должно произойти, но сомнений у легионера не возникло бы... Легионер принял клятву верности легиону, который стал для него единой семьей, заменил все.

— Отношение к применению наркотиков?

— Наркотики категорически запрещены. Карается их применение, хранение, участие в торговле, транспортировка.

— Существуют ли особые обычаи у легионеров?..

— Существуют. Например, содержать в порядке и чистоте форму одежды легионера. Солдат никогда не дозволит кому-либо, даже женщине, выгладить свою форменную гимнастерку. Он сам тщательно отгладит три полоски-складки слева и справа, а также на спине. На это ежедневно уходит больше часа, но легионер щедро расходует на глажку этот час.

— Есть ли дезертиры?

— Бывают и такие. Но их не ищут.

— Когда-нибудь легионер все-таки покинет легион — и что тогда?

— Тоска по легиону. И свобода идти на все четыре стороны. Если хотите: даже к черту! Но лучше бы не в Индокитай, Афганистан, Чечню... Туда, где платят, и там, где не гибнут...

Под грифом «совершенно секретно». Скандал в Нью-Йорке

14 июня 1971 года в Нью-Йорке разразился один из крупнейших политических скандалов. Газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала серию секретных документов Пентагона. Они проливали свет на истинные цели и тайные пружины американской агрессии в Индокитае. Преданные огласке факты касались [346] не только истоков интервенции США во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже, но и самого хода и характера агрессии США в Индокитае.

В 1967-1968 годах группа экспертов Пентагона по поручению бывшего министра обороны США Р. Макнамары подготовила обширный доклад об американской политике в Индокитае. Авторы секретного документа, состоявшего из четырех тысяч страниц официальных бумаг и трех тысяч страниц анализа, разумеется, не предполагали, что эти материалы, воссоздававшие картину закулисной подготовки и развертывания американской агрессии против народов Индокитая, станут когда-нибудь достоянием гласности. Случилось, однако, так, что доклад Пентагона оказался в распоряжении редакции «Нью-Йорк таймс» и выдержки из него газета успела опубликовать в трех номерах. Под прямым давлением со стороны правительства нью-йоркский федеральный суд временно запретил дальнейшую публикацию.

Затем с рядом разоблачающих документов из досье Пентагона выступили «Вашингтон пост» и «Бостон глоб». По требованию министерства юстиции США на публикацию материалов был также наложен временный запрет. Население Америки, все человечество стали свидетелями еще одного неприглядного зрелища — лихорадочной мобилизации судебно-полицейского аппарата, пытавшегося парализовать или локализировать масштабы политического скандала.

На протяжении почти десяти лет официальный Вашингтон рассыпал заявления, тщетно оправдывая свою агрессивную политику в Индокитае, а тут такое политическое фиаско.

«Что они говорили официально и неофициально» — под таким заголовком газета «Нью-Йорк таймс» поместила 19 июня 1971 года подборку материалов, которые еще раз показали расхождения между официальными заявлениями Вашингтона и истинными планами американской военной машины. Предоставим слово этим документам.

На пресс-конференции президенту США Джонсону 2 июня 1964 года был задан вопрос:

«Г-н президент... Член палаты представителей от штата Висконсин Лэйрд заявил, что правительство готовится перенести [347] войну во Вьетнаме на север страны. Насколько обоснованно это утверждение

Ответ: «Я ничего не знаю о каких-либо планах в этом отношении».

Вряд ли президенту не был известен меморандум о состоянии национальной обороны № 288 от 17 марта 1964 года, в котором говорилось:

«Политика США заключается в том, чтобы немедленно подготовиться к тому, чтобы с предупреждением за 72 часа быть в состоянии осуществить (прежде рекомендованные) «ответные меры «в отношении Северного Вьетнама и в 30-дневный срок иметь возможность приступить к осуществлению программы «дозированного открытого военного нажима на Северный Вьетнам...»

Вспомните о Тонкинском инциденте. 5 августа 1964 года сразу после обстрела эсминцев «Мэддокс» и «Тернер Джой» министру обороны США Макнамаре на пресс-конференции в Вашингтоне был задан вопрос:

«Г-н министр, не можете ли вы рассказать нам об основаниях для патрулирования в Тонкинском заливе?»
Ответ: «Это самое обычное патрулирование, какое осуществляется нами в международных водах повсюду в мире».

В докладе Пентагона в изложении «Нью-Йорк таймс» раскрыты цели действий американских военных:

«Патрулирование Тонкинского залива американскими эсминцами явилось одним из элементов скрытого военного нажима на Северный Вьетнам. Хотя патрулирование преследовало главным образом психологическую цель и явилось демонстрацией силы, эти эсминцы в то же время собирали сведения о северовьетнамских радиолокаторах раннего обнаружения и о береговой обороне Северного Вьетнама».

Тогда эти документы были неизвестны, и министр продолжал все отрицать.

«Г-н министр... происходили ли какие-либо инциденты, о которых вам известно?»
Ответ: «Насколько мне известно, нет».

И снова строки из секретных досье Пентагона: «Детально разработанная программа замаскированных военных операций против государства Северный Вьетнам началась 1 февраля 1964 года под [348] кодовым названием «Операция 34-А»... В полночь 30 июня 1964 года десантники южновьетнамского ВМФ предприняли рейд на северовьетнамские острова Хонме и Хонню в Тонкинском заливе...»

В те дни Белый дом маневрировал. Президент Джонсон 25 сентября 1964 года заявлял: «Имеются люди, которые утверждают, что нам следует сбросить бомбы на Север, чтобы попытаться вывести из строя линии снабжения. По их мнению, это приведет к эскалации войны. Мы же не хотим, чтобы наши американские парни воевали вместо азиатских парней. Мы не хотим оказаться вовлеченными в наземную войну в Азии».

Так было на словах. На деле «правительство Джонсона на стратегическом совещании в Белом доме 7 сентября 1964 года пришло к выводу, что, по всей вероятности, придется перейти к воздушным ударам по Северному Вьетнаму... В тот момент перейти к действиям помешал ряд тактических соображений». Первым тактическим соображением, по словам составителя анализа, было то, что предвыборная кампания президента находилась в полном разгаре и в ней он выступал в качестве кандидата, «руководствующегося принципами благоразумия и сдержанности» в противоположность Барри Голдуотеру, «который во всеуслышание ратовал за массированные бомбардировки Северного Вьетнама». Зеленая болотная ряска всегда затягивает чистую воду...

Агрессоры искали оправдания своим действиям в Индокитае. Но как?

«Два района американских казарм в Плейку (Южный Вьетнам) подверглись неожиданным нападениям. Имели место большие потери в личном составе... Как и во время инцидентов в августе 1964 года в Тонкинском заливе, необходимо дать надлежащий ответ (нанести воздушный удар по Северному Вьетнаму)... Мы не предвидим расширения войны», — заявил Белый дом 7 февраля 1965 года. (В это время в Ханое находилась высокая правительственная делегация СССР.)

Теперь из секретных документов узнаем другое:

 

(Из памятной записки Макджорджа Банди, помощника президента по вопросам национальной безопасности, президенту Джонсону 7 февраля 1965 года.) « Мы полагаем, что наилучшим способом увеличить наши шансы на успех во Вьетнаме является дальнейшее развитие [349] и претворение в жизнь политики ответных мер против Северного Вьетнама... В самом начале, возможно, будет желательно соразмерить наши ответные меры с такими относительно бросающимися в глаза акциями противника, как инцидент в Шейку. Впоследствии можно было бы нанести удар в ответ на убийство должностного лица в какой-нибудь из провинций... Можно было бы нанести удар в ответ на гранату, брошенную в какое-нибудь сайгонское кафе в тот час, когда там было много посетителей.

... Как только программа ответных ударов начнет претворяться в жизнь, отпадает необходимость увязывать каждый конкретный удар против Северного Вьетнама с каким-то определенным случаем на Юге...»

Американские самолеты уже бомбили демократический Вьетнам. Вашингтон же стремился уйти от ответа, заставить поверить американцев, что в Индокитае США не намечены разжигать военного пожара. На пресс-конференции 1 апреля 1965 года президенту Джонсону был задан вопрос:

«Г-н президент, генерал Тэйлор заявил вчера, что он предоставит вам сегодня кое-какие конкретные предложения по Вьетнаму. Предвидите ли вы, что в этих предложениях будет содержаться нечто драматическое?»
Ответ: «Я не знаю, что подразумевается под выражением «драматическое «... Я считаю, что мы склонны слишком драматизировать наши предсказания и наши пророчества и, да позволено будет мне сказать, временами бываем слишком безответственны... Мне ничего не известно о какой-либо далеко идущей стратегии, кем-либо предлагаемой или кем-либо проводимой в жизнь...»

Но о другом говорили документы, лежавшие на столе президента, на основании которых в четверг, 1 апреля 1965 года, глава Белого дома принял следующие решения в отношении Вьетнама:

«...срочно изучить 12 представленных директором ЦРУ предложений о тайных и других акциях... увеличить американские военные силы поддержки (которые в то время насчитывали 27 тысяч человек) на 18-20 тысяч человек... Изменить общие задания для всех батальонов морской пехоты, дислоцированных во Вьетнаме (переход от обороны к наступательным действиям) «.

 

(Меморандум о состоянии национальной обороны № 328, 6 апреля 1965 года.) [350]

Затем газета «Бостон глоб» поместила материалы, пролившие свет на «ту роль, которую правительство Кеннеди сыграло в эскалации войны во Вьетнаме». Газета приводила следующие подробности:

«Еще 11 мая 1961 года президент Кеннеди одобрил программы тайных действий, рекомендованные оперативной группой по Вьетнаму:

1. Отправка агентов в Северный Вьетнам. (Вспомните интервью с капитаном МГБ ДРВ.)

2. Заброска агентов по воздуху в ДРВ с помощью наемных экипажей самолетов гражданской авиации. (Вспомните «Эйр Америка».)
3. Проникновение специальных южновьетнамских сил в Нижний Лаос. (Вспомните операцию «Ламшон-719».)
4. Создание «сетей сопротивления, тайных баз и специальных групп для подрывных действий «на территории Северного Вьетнама.

5. Проведение полетов над Северным Вьетнамом с целью сбрасывания листовок».

Эти тайные действия, которые были одобрены президентом Кеннеди, согласно документам Пентагона, перечислялись в памятной записке № 52 в области национальной безопасности. [351]

 

 

Глава X.
Лаос. «Второй фронт» Индокитайской войны

«Страна миллиона слонов и белого зонтика», «крыша Индокитая», «горный коридор в сердце Юго-Восточной Азии», «земля гостеприимства и доброты». Так нередко называют Лаос — небольшое государство, раскинувшееся между 13-й и 23-й параллелями в самом центре Индокитайского полуострова на площади в 236,8 тысячи квадратных километров. Здесь проживают три с половиной миллиона человек. Они представляют 68 национальных групп, относящихся к трем этническим группам — лаолумам, лаотунгам и лаосунгам.

В течение нескольких десятилетий к событиям в этой стране после столетий исторического молчания было приковано самое пристальное внимание. Борьба за свободу и независимость, отпор американским агрессорам, солидарность с народами Вьетнама и Кампучии, решительное противостояние экспансионистской политики Пекина — все это вызывало глубокие симпатии к лаосскому народу всех прогрессивных людей планеты.

— Разгром Советскими вооруженными силами Квантунской армии и капитуляция милитаристской Японии во Второй мировой [352] войне, мощный подъем национально-освободительного движения в Юго-Восточной Азии, победа Августовской революции во Вьетнаме наложили свой отпечаток на развитие политической обстановки в Лаосе, — вспоминал в беседе со мной о событиях того времени президент Лаосской Народно-Демократической Республики принц Суфанувонг. (Я прожил в его военном гроте несколько недель, и эта встреча после образования ЛНДР 2 декабря 1975 года была особенно теплой.)

...Просторный зал на первом этаже президентского дворца. В нескольких десятках метров спокойно катил свои воды древний Меконг, именуемый в этих краях «Отцом рек», «рекой Девяти драконов» или «рекой Великого дракона». Легкий ветерок, словно подгоняемый веерами пальм, врывался в зал, шелестел белоснежными занавесками. Президент рассказывал о бурном лете и осени 1945 года, о порывах свободного ветра на лаосской земле, о первых шагах национально-демократической революции.

— Мы восхищались победами советских воинов, готовились и к нашей борьбе за свободу. Японские оккупанты покинули Лаос. Они находились здесь пять лет. Французские колониальные войска еще не успели вернуться в нашу отдаленную от морского побережья горную страну. По соседству во Вьетнаме победила Августовская революция, родилась Демократическая Республика Вьетнам. Под влиянием этих событий, учитывая обстановку в стране и Индокитае, патриотическое движение «Лао Иссара» (Освобождение Лаоса) провозгласило независимость единого Лаоса, аннулировало все неравноправные соглашения с Францией{19}. 23 августа 1945 года в стране совершилось народное восстание, а 12 октября 1945 года (День независимости Лаоса) была обнародована временная конституция, объявлено о создании временного правительства. Лаос был назван патриотами Патет-Лао (Страна Лао).

Однако французские колонизаторы не пожелали, чтобы Лаос оставался мирным, единым и независимым государством. Их [353] воинские части выступили против слабо организованных и плохо вооруженных сил Патет-Лао. Вторжению подверглись сначала южные провинции, а к маю 1946 года колонизаторы захватили почти все крупные города. В течение 18 месяцев мужественно сражались отряды лаосских патриотов, но они были разбиты. Я был ранен под Тхакхэком и верными людьми переправлен через Меконг в Таиланд, — рассказывал Суфанувонг.

Так начинался боевой революционный путь красного принца Суфанувонга. В юношестве он учился в лицее Альбера Сарро в Ханое, затем закончил во Франции высшее техническое инженерное училище. В 1937 году, когда во Франции был создан Народный фронт, принц Суфанувонг работал в доках Бордо и Гавра. В возрасте 28 лет вернулся в Индокитай, сгал специализироваться на строительстве дорог и мостов. Он познал, как бедствует его народ, насколько жестоки и беспощадны колонизаторы и японские оккупанты. Принц Суфанувонг установил связи с революционным движением, которому посвятил свою жизнь.

— Осуществляя военное давление, — продолжал Суфанувонг, — колонизаторы одновременно стремились внести раскол в освободительное движение, добиться ликвидации кабинета министров «Лао Иссара». И это им удалось. Правительство эмигрировало в Таиланд, а затем заявило о роспуске движения «Лао Иссара». Ряд бывших его участников, принадлежавших к феодальной знати и не занимавших последовательно патриотических позиций, вернулись в столицу Вьентьян{20}, встали на путь коллаборационизма — сотрудничества с колонизаторами, которым в тот период начали оказывать активную поддержку США и Англия.

Лаосская революция столкнулась с большими трудностями. Но такие ведущие деятели движения «Лао Иссара», как Кейсон Фомвихан, Суфанувонг, Нухак Пхумсаван и их соратники, не сложили оружия. Они возглавили партизанскую борьбу.

— Мы понимали, — продолжал президент Суфанувонг, — что феодальный режим, колониальный гнет обрекали наш многонациональный [354] народ на рабство, нищету и отсталость. И народ с оружием в руках поднялся на решительную борьбу против колонизаторов. 20 января 1949 года патриоты сформировали первое регулярное воинское подразделение. С тех пор этот день считается днем рождения Народно-освободительной армии Лаоса (НОАЛ){21}. Вооруженная борьба патриотов сочеталась с работой в народных массах, с созданием боевых опорных баз в горных районах и сельской местности, с формированием и укреплением политических и военных организаций. В Восточном, Северном и Южном Лаосе{22} были образованы комитеты сопротивления. В условиях подполья, требующего глубокой конспирации, этой работой руководил будущий Генеральный секретарь ЦК Народно-революционной партии Кейсон Фомвихан. Но его имя хранилось в строжайшем секрете. Это было «партийное дело». На поверхности руководства движением был я — принц Суфанувонг — официально дядя короля Лаоса Шри Саванг Ватхана.

13 августа 1950 года в джунглях провинции Самныа (Хуапхан) собрался первый Конгресс народных представителей{23}. В его работе участвовали более 100 делегатов из различных районов страны. Они приняли решение о создании Единого фронта [355] освобождения Лаоса (Нео Лао Итсала), избрали его Центральный Комитет из 15 человек и определили политическую программу фронта, а также его ближайшие задачи.

Французский колониализм в Индокитае трещал по швам. Окружение и разгром ударной группировки колониальных войск под Дьенбьенфу в Лайтяу, вблизи вьетнамо-лаосской границы, успехи патриотов Лаоса и Кампучии вынудили Францию отказаться от своего господства в Индокитае. В июле 1954 года в Женеве были подписаны соглашения по Индокитаю. В заключительной декларации участники совещания обязывались уважать суверенитет, независимость, территориальное единство и целостность Лаоса. Его независимость получила международное признание. Контроль и наблюдение за выполнением соглашений возлагались на двух сопредседателей Женевского совещания — Англию и СССР, Была создана Международная комиссия по наблюдению и контролю в составе представителей Индии, Канады и Польши.

Империалистические круги США начали саботировать Женевские соглашения. 21 июля 1954 года президент Д. Эйзенхауэр заявил, что Соединенные Штаты «не считают себя связанными» решениями, которые были приняты конференцией в Женеве. Государственный секретарь Дж. Ф. Даллес прилагал все усилия для скорейшего сколачивания агрессивного военного блока СЕАТО{24}, чтобы подавить национально-освободительное движение в Юго-Восточной Азии. За Даллесом тогда закрепилась нелестная кличка «жреца войны», главного инициатора политики срыва Женевских соглашений.

Итак, на смену французским колонизаторам в Лаос устремился американский империализм. Милитаристы США рассматривали Лаос в качестве своеобразного трамплина для агрессивных действий против Вьетнама.

Лаосская революция вновь оказалась перед лицом испытаний. Борьбу патриотов возглавила Народно-революционная [356] партия Лаоса (НРПЛ). Она была создана 22 марта 1955 года на базе лаосской секции Компартии Индокитая{25}.

В Программе и Уставе подчеркивалось, что НРПЛ стоит на позициях марксизма-ленинизма. В условиях феодально-монархической страны, не сбрасывая со счетов крайне отсталый уровень общественных отношений{26}, партия сумела сплотить на патриотической, национально-демократической основе весь лаосский народ. Я думаю, что НРПЛ — самая демократическая из всех компартий мира. Ее ЦК допускало на свои закрытые совещания не только членов партии. Например, Суфанувонга. Он не был на первых этапах членом НРПЛ. Не было в партии идеологической борьбы, ни одного «персонального дела». В связи с пьянством и аморальным поведением кое-кого слегка укоряли, но «оргвыводов» никогда не делали. Шпионаж — это дело другое. За шпионаж строго наказывали, но не расстреливали... В общем, во всем была демократия по-лаосски.

Особое внимание НРПЛ уделяла росту авторитета и политической роли массовых организаций. 6 января 1956 года в джунглях Самныа состоялся II съезд Единого фронта освобождения Лаоса. На съезде он был преобразован в Патриотический фронт Лаоса — Нео Лао Хаксат, принята политическая программа, которая провозгласила строительство мирного, свободного, независимого и процветающего Лаоса. Народно-революционная партия Лаоса находилась в то время на нелегальном положении. Центральный Комитет Нео Лао Хаксат состоял из 49 человек. Его Председателем стал принц Суфанувонг, а заместителями Председателя — Кейсон Фомвихан, Ситхон Коммадам и Файданг. На пост Генерального секретаря ЦК ПФЛ был избран принц Фуми Вонгвичит. При ЦК образованы комиссии по военным вопросам, политической борьбе, внешнеполитическим вопросам, экономике и финансам, пропаганде, просвещению, организационным вопросам. [357]

Как развивались далее события? Государственный секретарь Дж. Ф. Даллес заявил, что США будут «защищать Лаос в соответствии с Манильским договором, бороться против «деятельности коммунистов». Мрачная тень СЕАТО нависла над страной. Подстрекаемые империалистическими кругами реакционеры пошли на совершение актов террора. Выстрелом из револьвера на улице был убит поборник точного соблюдения Женевских соглашений Ку Воравонг. К власти во Вьентьяне пришел представитель правых Катай, беспрекословный исполнитель юли Вашингтона. Это значительно осложнило положение в стране. Вьентьянская администрация стала постоянно устраивать военные провокации против освобожденных районов в Самныа и Пхонгсали, где в соответствии с Женевскими соглашениями были сосредоточены войска Патет-Лао.

— Нам приходилось бороться на два фронта, — подчеркивал Суфанувонг. — Во-первых, защищать и укреплять освобожденные зоны{27}, или так называемую «зону перегруппировки», а во-вторых, за столом переговоров с правыми — роялистами, используя противоречия в их рядах, добиваться мирного решения проблем Лаоса. Одновременно широкая политическая работа развертывалась патриотами во всех двенадцати провинциях{28}. Это требовало выдержки, политической и государственной гибкости. Политика ПФЛ встретила понимание в народных массах, а также со стороны ряда государственных деятелей. В результате правительство Катая Сасорита не смогло удержаться у власти и начался длительный политический кризис.

В апреле 1956 года вьентьянское королевское правительство возглавил принц Суванна Фума{29}. 10 апреля 1956 года принцы [358] Суванна Фума и Суфанувонг подписали коммюнике и декларацию, где определялся круг вопросов, касающихся политического урегулирования в стране. В частности, были достигнуты соглашения о проведении Лаосом политики нейтралитета, о гарантиях гражданских и политических прав бывшим участникам движения Сопротивления и их сторонникам, о предоставлении ПФЛ прав легальной организации. Соглашения привели к тому, что в апреле 1957 года Суванна Фума заявил о сформировании правительства с участием представителей Патриотического фронта.

Империалистические державы встретили в штыки идею коалиции. Они пригрозили прекратить экономическую помощь, блокировали поставки риса, горючего, различных товаров через территорию Таиланда{30}. К подобным мерам политического давления и экономического шантажа империалисты прибегли впервые, и этот «метод» будет постоянно использоваться против Лаоса.

Милитаристские круги делали ставку прежде всего на местных реакционеров. Вот некоторые из них. Принц Бун Ум — некоронованный «король» Нижнего Лаоса. Он, пользуясь поддержкой ЦРУ, угрожал отделением южной части страны и созданием автономного королевства. Монархические планы вынашивал и уже нам знакомый, самозваный «король» племен мео генерал Ванг Пао. Он утверждал, что «только ему подвластны жители горных вершин» Лаоса. Действовали и другие реакционные группировки, финансируемые ЦРУ и Пентагоном/И им удалось в то время сорвать планы мирного урегулирования, развития страны по пути свободы и независимости.

С мая 1957 года по осень 1958 года Лаос сотрясали острые политические кризисы. Суванна Фума под давлением реакционеров [359] был вынужден не один раз подавать в отставку. В столь трудных условиях Патриотический фронт совместно с поддерживающими его такими организациями, как «Комитет борьбы за мир и нейтралитет», патриотические нейтралистские силы, получил в Национальном собрании 21 место из 59. Это в значительной мере отражало расстановку политических сил.

— Тот факт, что с ноября 1957 года ПФЛ официально получил права легальной организации, — отмечал Суфанувонг, — открывал перед нами новые возможности вести политическую борьбу. Но руководители Фронта понимали, что каждый их успех будет встречать ожесточенное сопротивление. Положение в стране вновь начинало накаляться. Осенью 1958 года во Вьентьяне обосновались американские военные миссии.

«Только решительные действия против коммунистов, — инструктировал правых бывший посол США в Лаосе Дж. Парсон, — могут воспрепятствовать развитию революции и сохранению монархии"{31}. Госдепартамент, Пентагон и ЦРУ готовили планы решительных контрреволюционных действий. Для расширения военного вмешательства в дела Лаоса Вашингтону был необходим такой исполнитель его воли, который бы широко открыл двери в «Страну миллиона слонов». И выбор пал на одного из богатейших феодалов — реакционного лидера Фуи Сананикона.

Так с помощью ЦРУ и Пентагона к власти пришло правительство, которое выражало интересы крайне правых кругов и деморализующе воздействовало на умеренных. Патриоты подвергались репрессиям и террору.

В феврале 1959 года Сананикон объявил об отказе от решений Женевского совещания 1954 года и обратился за поддержкой [360] к Вашингтону{32}. В Лаосе обосновалась так называемая организация ПЕО — «Служба но оказанию помощи». На нее возлагались поставки оружия, строительство стратегических дорог, аэродромов, обучение войск, которые США могли бы использовать во всем Индокитае, насаждение шпионской агентуры.

Одновременно Вашингтон искал так называемые юридические предлоги для оправдания своего вмешательства в дела Лаоса. В сентябре 1959 года правительство Фуи Сананикона обратилось в Совет Безопасности ООН с «жалобой на агрессию» со стороны ДРВ. Соединенные Штаты не замедлили выразить стремление взять под свою «защиту Лаос». Однако посланная ООН комиссия не выявила доказательств, которые свидетельствовали бы об «агрессии» Демократического Вьетнама против Лаоса.

Дипломатическое фиаско не сдержало милитаристские круги. Правые объявили «охоту» на руководителей ПФЛ. Были схвачены и брошены в тюрьму Председатель ЦК ПФЛ Суфанувонг, Генеральный секретарь ЦК ПФЛ Фуми Вонгвичит и другие руководители Фронта. Лишь совершив побег, они остались живы.

В тот сложный период НРПЛ и ПФЛ умело использовали разногласия между правыми и умеренными, клановые распри между феодалами. На дипломатическом фронте тонко учитывались расхождения в политических линиях западных держав — США, Англии и Франции. В конце января 1961 года в Каире состоялась чрезвычайная сессия Совета Организации солидарности народов Азии и Африки, которая приняла специальную резолюцию по Лаосу. В ней осуждались агрессивные действия США и одобрялось предложение о созыве международного совещания для урегулирования лаосского вопроса.

Пока разгорались баталии на дипломатическом фронте, на полях боевых сражений в Лаосе правые несли одно поражение [361] за другим. Части НОАЛ освободили свыше половины территории страны. Крепло общенародное движение против реакционеров. Ширилась международная кампания солидарности с борьбой лаосских патриотов. В такой обстановке в Вашингтоне сочли, что лучше согласиться на нейтралитет Лаоса, нежели «потерять окончательно страну, допустив полный контроль левых сил». 23 марта 1961 года на пресс-конференции президент США Джон Ф. Кеннеди заявил, что Соединенные Штаты, мол, стремятся к миру, а не к войне в Лаосе. Однако их индокитайская стратегия свидетельствовала об обратном.

Американский посол в Лаосе информировал госдепартамент о том, что правые силы попали в тяжелое положение. И он не сгущал краски. В Вашингтоне не видели иного выхода, как согласиться на участие в Женевском совещании.

16 мая 1961 года в Женеве открылось совещание по Лаосу. На него приехали делегации Лаоса, ДРВ, Камбоджи, СССР, США, Англии, Франции, КНР, Индии, Польши, Канады, Бирмы, Таиланда, марионеточного режима Южного Вьетнама. Лаос представляли три основные политические силы — Патриотический фронт, правые и нейтралисты. Им предстояло прийти к соглашению по внутренним аспектам политического урегулирования.

Несмотря на огромные трудности внутриполитической борьбы 23 июня 1962 года было сформировано трехстороннее правительство национального единства В него вошли 11 нейтралистов и по 4 представителя от ПФЛ и правых сил.

Месяц спустя, 23 июля 1962 года, страны — участницы совещания приняли Декларацию о нейтралитете Лаоса и Протокол к Декларации, который предусматривал установление срока вывода с территории Лаоса иностранных войск и военного персонала, запрещал военные поставки, за исключением вооружения обычного типа, необходимого для национальной обороны. Были определены статус и права Международной комиссии по наблюдению и контролю (МКНК) и ее взаимоотношения с королевским правительством. МКНК становилась таким инструментом, который предотвращал бы или фиксировал иностранное вмешательство во внутренние дела Лаоса. [362]

Подписание Женевского соглашения 1962 года создало предпосылки для развития страны по пути независимости, мира, экономического подъема. Но не прошло и девяти месяцев после сформирования правительства национального единства, как правые силы перешли к открытому террору. Генерал Сихо, начальник военной полиции и агент ЦРУ, сколотил специальную группу для расправы над патриотами. В апреле 1963 года реакционеры организовали убийство министра иностранных дел коалиционного правительства Кинима Фолсена и нескольких других нейтралистских деятелей.

— Это был первый удар по подлинным нейтралистам, — рассказывал мне брат убитого министра Кхамлиенг Фолсена, видный деятель в системе здравоохранения ЛНДР. — Год спустя, в апреле 1964 года, правые во главе с генералами Купраситом Абхаем и Сихо совершили государственный переворот, арестовали Суванна Фуму. Путчисты ввели во Вьентьяне чрезвычайное положение. Власть перешла в руки так называемого «революционного комитета».

Именно в тот период милитаристские круги США приступили к планированию открытой агрессии против ДРВ, а также ударов по районам, контролировавшимся ПФЛ, по лаосскому коридору, по которому шли поставки оружия, передислокация войск из Северного Вьетнама в Южный. Это составляло военную и государственную тайну более десяти лет. Об этом свидетельствовали также ставшие достоянием гласности секретные документы Пентагона.

Секреты Пентагона

17 мая 1964 года американская авиация начала бомбардировки лаосской территории. На совещаниях в Вашингтоне было принято решение «перейти к активным действиям» в Лаосе. Что означали «активные действия»? «Сценарий» Пентагона, как следует из секретных документов, предполагал в качестве первоначального шага оттянуть любое совещание по Лаосу до «Дня Д» — начала открытой агрессии против ДРВ. Затем заставить сателлитов из Южного Вьетнама «провести наземные операции в [363] Лаосе в достаточно широких масштабах». В отправленной из миссии США в Сайгоне от 18 августа 1964 года госдепартаменту секретной телеграмме предлагалось «начать воздушные и наземные удары в Лаосе... Нам следует всегда сохранять за собой свободу действий в лаосском коридоре».

В рамки «свободы действий» входили тайные и карательные операции, разработанные ЦРУ и Пентагоном и закодированные как «Золотой орел», «Треугольник», «План 404», «Сикорд», «Дипчиф». Налеты на территорию Лаоса назывались операция «Отряд янки». Соединенные Штаты всячески пытались сохранить в тайне бомбардировки самолетами ВВС и ВМС территории Лаоса. Так, на совещании представителей американских посольств в Бангкоке, Вьентьяне и Сайгоне, проходившем осенью 1964 года, было указано, что не следует публично признавать какие-либо воздушные и наземные операции США на территории Лаоса. Агрессия и умолчание о содеянных преступлениях — две взаимосвязанные стороны политики США в Индокитае. Тогда этот «дуэт» составлял «секрет Госдепа и Пентагона».

Эскалация. Этот неологизм перекочевал на страницы печати из военного жаргона пентагоновских генералов в 1964 году и означал переход от одного агрессивного акта к другому, более крупному, постепенное «вползание» в большую войну. «Вползание» Америки в необъявленную войну против лаосского народа было совершено в 1964 году.

Анализируя результаты так называемой американской «помощи» Лаосу, французский еженедельник «Франс обсерватер» отмечал: «Помощь США на 80 процентов являлась военной. Миллионы долларов двигались по замкнутому кругу и не расходовались на цели развития Лаоса». Журналистка Сюзан Уоррен в книге «Не столь тихие американцы в Лаосе», ссылаясь на материалы правительственной подкомиссии по валютным операциям, отмечала, что застой в народном хозяйстве, катастрофические диспропорции во внешней торговле, безудержная инфляция, рост безработицы — таковы результаты пресловутой американской «помощи» Лаосу.

6 октября 1964 года госдепартамент в телеграмме американскому посольству во Вьентьяне (копию направили главнокомандующему [364] вооруженными силами США на Тихом океане) сообщал о начале массированных воздушных ударов по Лаосу. Эти факты свидетельствовали о том, что «открытая интервенция в Лаосе, предпринятая в 1970 году правительством Никсона, уходила своими корнями к 1964 году"{33}. 6 марта 1970 года ЦК ПФЛ выступил с заявлением из пяти пунктов по поводу политического урегулирования в Лаосе. Все страны, подчеркивалось в нем, должны уважать суверенитет, независимость, нейтралитет, единство и территориальную целостность Лаоса. США должны положить конец вмешательству, прекратить бомбардировки и использование военных баз в Таиланде для агрессивных действий против Лаоса, вывести всех своих «советников» и военный персонал. Вашингтон же продолжал военные действия. Своеобразной кульминацией стало вторжение в январе — феврале 1971 года американо-сайгонских войск в Лаос в районе дороги № 9. Разгром американо-сайгонской группировки на чепонском направлении и в битве при Чепоне на стратегической дороге № 9 нередко называют лаосским «вариантом Дьенбьенфу». Были задействованы сотни танков, десятки артдивизионов, десятки тысяч солдат...

Война окончена. Битва за свободу продолжается

В октябре 1972 года начались переговоры между представителями вьентьянской администрации и ПФЛ. 27 января 1973 года в Париже было подписано Соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме, которое способствовало позитивному развитию событий в Лаосе... Конструктивная политика Советского Союза содействовала налаживанию и поддержанию контактов между лаосскими сторонами, помогла завершению переговоров. [365]

В период подготовки и заключения соглашения по Лаосу бесперебойная оперативная связь между Вьентьяном и освобожденной зоной — штаб-квартирой Патриотического фронта — обеспечивалась советскими летчиками на самолетах АН-2. Один экипаж АН-2 погиб в Самныа. Я узнал о гибели экипажа одним из первых. Лаосцы мне принесли крыло орла. Оно было отрублено врезавшимся в гору АН-2... Я побывал на месте гибели самолета. Знал всех пилотов...

21 февраля 1973 года во Вьентьяне было подписано Соглашение о восстановлении мира и достижении национального согласия в Лаосе, а затем Протокол к соглашению от 14 сентября 1973 года. Соглашение вступило в силу в поддень по вьентьянскому времени 22 февраля. Оно предусматривало прекращение американских бомбардировок, прекращение боевых действий на всей территории и политическое урегулирование в стране. В течение 30 дней после прекращения огня должно было быть создано временное правительство национального единства и Национальный политический коалиционный совет. Им предложили подготовить и провести всеобщие выборы в Национальное собрание и сформировать правительство национального единства из равного числа представителей от каждой из лаосских сторон. Через два месяца после сформирования временного коалиционного правительства должен быть завершен вывод иностранного военного персонала и обмен военнопленными.

На земле Лаоса прекратились военные действия. Война за национальное спасение переросла в борьбу народа против феодалов, реакционных сил в мирных условиях. В апреле 1974 года были учреждены коалиционные органы власти — Временное правительство национального единства (ВПНЕ) во главе с Су-ванна Фумой и Национальный политический коалиционный совет (НПКС) во главе с Суфанувонгом. Они приняли два важных документа: политическую программу из 18 пунктов и постановление, гарантировавшее демократические свободы.

Специфическая черта Лаоса тех лет: наличие трех зон — освобожденные районы, нейтрализованные города и контролируемые реакцией территории — и трех типов власти — революционной, бывшей администрации и коалиционной. [366]

— Революционная власть, — подводил итог принц Суфанувонг, — распространялась на обширные освобожденные районы, которые служили опорной базой и надежным тылом. Они занимали три четверти территории страны и приобрели законный статус. Укреплялись патриотические вооруженные силы: регулярная армия, войска территориальной обороны и партизанские части, занимавшие ряд стратегически важных районов и позиций даже в зонах, контролируемых войсками правых. Значительные вооруженные силы революции дислоцировались в нейтрализованных городах — Вьентьяне и Луангпхабанге{34}. Это создало благоприятные условия для разоружения армии правых.

В свою очередь правые не складывали оружия. В августе 1973 года они попытались совершить государственный переворот во Вьентьяне. Реакционный генерал Тхао Ма намеревался захватить власть в столице. Ранее он командовал военно-воздушными силами и в 1967 году тоже безуспешно пытался осуществить переворот, а затем обосновался в Бангкоке. На рассвете в понедельник, 21 августа, отряд Тхао Ма переправился из Таиланда через неохраняемую границу по реке Меконг. Мятежники захватили аэропорт, здания радиостанции и Национального банка, три винтовых истребителя-бомбардировщика «Т-28» были подняты в воздух. Полковник Пан спешно сделал заявление о том, что власть уже находилась в руках «революционного комитета», а Суванна Фума свергнут. Но мятежники не получили поддержки. За несколько часов путч правых был подавлен. (Особенность Лаоса в том, что почти все перевороты и путчи проходили бескровно. Солдаты даже шли в бой, стараясь не стрелять в противника: на другой стороне мог быть родной брат или другой член большой лаосской семьи.)

* * *

Наступила весна 1975 года. Победа патриотов Вьетнама, уход американцев и Лон Нола из Камбоджи, полное освобождение Юга служили своеобразным катализатором для свершения революции [367] в Лаосе. В те майские дни 1975 года были сокрушены феодально-монархические основы лаосского общества. Последняя ставка реакции делалась на правых, входивших в качестве министров в правительство коалиции. Весной 1975 года были раскрыты их заговорщические планы. 25 апреля в Саваннакхете{35} проходило секретное совещание правых политических лидеров и генералов. Они договорились совместными усилиями свергнуть коалиционное правительство, призвать в страну иноземных наемников. Несколько дней спустя во Вьентьяне состоялось еще одно тайное сборище. Переворот был назначен на утро 11 мая. Основными опорными базами контрреволюционеры избрали военный лагерь Чинаймо в окрестностях Вьентьяна, лагерь в Саваннакхете, а также зону Лонгченга, где группировались специальные войска генерала Ванг Пао. Почти с 30-тысячной армией он намеревался нанести удар по силам патриотов в зоне Долины кувшинов{36} — Сиангкхуанга.

Среди путчистов не было единства. Они придерживались самых различных политических взглядов, враждовали друг с другом. Но понимая, что разобщенность грозит неминуемым поражением, заговорщики объединились, пообещали забыть старые распри, пойти на любые жертвы во имя сокрушения сил революции. В стане путчистов были бывший министр обороны Сисук На Чампассак — один из крупнейших феодалов; принц Бун Ум — богатейший землевладелец; бывший министр финансов Нгон Сананикон — представитель вьентьянских компрадоров; генерал Ванг Пао — лидер племен мео.

Мятеж не произошел. Выявилась прямая связь заговорщиков с посольством США во Вьентьяне и Управлением международного развития — ЮСАИД. Остров Конг на Меконге, оказалось, служил базой ЦРУ, где готовились террористы-командос для Ванг Пао и других правых генералов. Участники народных [368] выступлений в Лаосе потребовали закрытия отделений ЮСАИД. Стали выдворяться из страны американские кадровые разведчики, действовавшие под «крышей» посольства и Управления международного развития. Во всех провинциях американские службы были блокированы. С конца мая примерно за три недели более двух тысяч американцев покинули Лаос. После 2 декабря 1975 года в посольстве США в Лаосе оставались всего 28 сотрудников. Их никто не преследовал. Не было ни одной провокации, но лишний раз на улицу или в бар американцы уже не ходили. А еще недавно как куражились... Другой пришел «контингент»... И другие стали порядки в стране.

* * *

Раскрытие контрреволюционных заговоров, решительные выступления народных масс привели к дезорганизации фронта правых сил. Вслед за своими заокеанскими хозяевами стали спешно собирать чемоданы крупные олигархические семьи, представители правых. 1 мая 1975 года во Вьентьяне и других городах состоялись митинги, участники которых требовали устранения реакционеров из государственных органов и армии, прекращения американского вмешательства в дела Лаоса. Прогрессивные организации пользовались поддержкой среди всех слоев населения, в сухопутной армии, военно-воздушных силах, в полиции. Их поддерживали представители так называемого среднего класса, местной буржуазии, организации молодежи, студентов, женщин, буддистов{37}.

23 августа 1975 года народная администрация была учреждена в столице Вьентьяне. Безопасность и общественный порядок надежно охранялись. Многие бывшие старшие офицеры, генералы и некоторые бывшие министры должны были посещать специальные семинары, где представители ПФЛ разъясняли смысл [369] и характер мероприятий народной власти. Безусловно, кардинально изменить их мировоззрение было трудно. Процесс этот требовал терпения и времени. Но сделано было немало.

В те дни прослеживалась и другая важная тенденция. Успешный отпор проискам контрреволюционеров порождал в народных массах уверенность в собственных силах. Показательно отношение жителей Вьентьяна к закрытию Таиландом границы{38}. С 18 ноября 1975 года началась экономическая блокада Лаоса. Уже 19 ноября с пяти часов утра Вьентьян начали будить звуки гонгов и удары барабанов. Народные демонстрации состоялись на улицах города, на центральной площади Тат Луанг, на берегу Меконга. Трибуны устраивались в кузовах грузовиков. Народ требовал прекращения антилаосских вооруженных провокаций, снятия экономической блокады, уважения суверенитета, независимости, территориальной целостности страны.

2 декабря 1975 года в 15 часов 20минут по вьентьянскому времени была провозглашена Лаосская Народно-Демократическая Республика.

Торжественно выглядела столица Вьентьян. Повсюду — у аэродрома Ватгай, на площади Тат Луанг, на центральном проспекте Лан Санг, на торговых улицах Самсентхай и Пангкхам, вдоль Окружного шоссе{39} — развешаны плакаты и транспаранты, приветствовавшие конгресс народных представителей. В его работе принимали участие 264 делегата — представители всех слоев населения от 13 провинций и Вьентьянского городского округа. Народ победил в войне против иностранных захватчиков, завершил национально-демократическую революцию, вступил в новый этап своего развития. Упразднялся монархический строй, ликвидировались остатки старого административного аппарата. На конгрессе были созданы новые высшие органы государственной [370] власти ЛНДР. Ее президентом и Председателем Верховного народного собрания стал Суфанувонг, премьер-министром правительства ЛНДР — Генеральный секретарь ЦК НРПЛ Кейсон Фомвихан. 2 декабря 1975 года я был единственным журналистом, которого принял Кейсон Фомвихан. Мой коллега из Китая в Знак «протеста» покинул резиденцию премьера. Кейсон мне уделил более двух часов: с 16 до 18 часов 25 минут. Министр Сисана Сисан, организовавший эту встречу, хитро улыбался, выпуская клубы сигаретного дыма.

Премьер-министр правительства ЛНДР Кейсон Фомвихан родился 13 декабря 1920 года в Саваннакхете (Южный Лаос) в семье служащего. Образование получил в Ханое, учился в лицее. В 1942 году Кейсон Фомвихан — студент юридического факультета Ханойского университета — начал активно участвовать в борьбе против французских колонизаторов и японских милитаристов, оккупировавших Индокитай. В 1947 году Компартия Индокитая делегировала его в северо-восточные районы Лаоса для организации очагов сопротивления. Под руководством Кейсона Фомвихана был сформирован первый вооруженный отряд патриотов в январе 1949 года.

В 1949 году Кейсон Фомвихан вступил в Коммунистическую партию Индокитая (КПИК). В 1950 году он был назначен министром обороны в правительстве национального сопротивления, а затем стал главнокомандующим Народно-освободительной армии Лаоса. В феврале 1972 года на II съезде НРПЛ переизбран Генеральным секретарем ЦК партии.

Кейсон Фомвихан отмечал в беседе со мной, что победа лаосского народа неотделима от огромной помощи и поддержки Советского Союза, Вьетнама и других социалистических стран. И его оценка была исторически и политически точна.

Сыновья Меконга

В декабрьские дни 1975 года в Лаосе стояла исключительно ясная погода. Спокойно нес свои воды древний Меконг — «отец рек». Начало декабря — время расцвета чудесных деревьев — чампа. Их бархатистые бело-розовые цветы испускают удивительно [371] тонкий аромат. В стране нет, пожалуй, ни одной песни, где бы не говорилось о красоте чампы. Возле каждой пагоды, храма, дворца и просто крестьянского дома неизменно высаживается чампа. И возраст некоторых деревьев, как утверждают лаосцы, исчисляется четырьмя и пятью столетиями.

Как обычно, в начале декабря обновлялись листья веерных пальм. Нежно-лиловыми цветами покрывались деревья в районе площади Тат Луанг, на авеню Лан Санг, вдоль дамб у Меконга.

Победа революции праздновалась во всей молодой республике — на берегах Меконга и в горных районах, в селениях и городах, в Долине кувшинов и Сиенгхуанге. 9 декабря на центральном стадионе столицы состоялся митинг трудящихся. Торжества длились до позднего вечера перед национальным святилищем Тат Луанг{40}. Десятки тысяч людей собрались на этой древней площади. Монастырские стены вокруг святилища расположены в виде четырехугольника, каждая из сторон которого достигает 85 метров. Возле стен юноши и девушки установили прожекторы, которые освещали величественную ступу Тат Луанга. А перед памятником Сауа Сеттатирата состоялся первый импровизированный концерт лаосской молодежи. На площади перед Тат Луангом проводились военные парады, но вот чтобы так просто гулять? Такого прежде никогда не бывало... Пришла другая культура. [372]

К звездному небу, словно украшенному багряно-красным диском луны, устремлялись огни праздничных фейерверков. О чувствах ликующего народа мне говорил тогда стоявший рядом Сисана Сисан, министр культуры в первом правительстве — лаосский «Луначарский». В этом невысоком человеке заложен талант трибуна-оратора. Он обладал великим умением исключительно сердечно и естественно общаться с людьми, короткими яркими фразами точно определять характер важнейших событий в жизни его страны.

Сисана Сисан — министр информации, пропаганды, культуры и туризма. Как многие видные лаосские профессиональные революционеры, он не только государственный деятель, но и поэт, писатель, композитор. Он — автор государственного гимна ЛНДР.

...Не менее получаса пришлось выбираться с переполненной народом площади Тат Луанг к небольшой улочке, где министра ожидала автомашина. Вместе с Сисаной, его заместителем Унхыаном Фонсаватом и будущим заместителем министра иностранных дел Суливонгом мы отправились в город.

В двухэтажном доме неподалеку от авеню Лансанг горел свет.

— Зайдем на огонек, — предложил Сисана. — Здесь живет генерал Сингкапо, ты его знаешь со времени работы в освобожденных районах Лаоса.

Я был его другом и знал генерала около десяти лет. Сингкапо — человек, увенчанный легендарной славой. Это он в марте 1946-го выносил под Тхакхэком раненого «красного принца» Суфанувонга. В 60-х годах Сингкапо представлял Патет-Лао, вел нелегкую дипломатическую борьбу с генералами правых, а затем командовал зоной Сиангкхуанг — Долина кувшинов — одним из основных районов военных действий, на которые совершали налеты наемники мятежного генерала Ванг Пао. В правительстве ЛНДР Сингкапо был назначен заместителем министра коммуникаций, транспорта и общественных работ.

...Небольшая скромная комната на втором этаже. В снарядной гильзе, словно в модерновой вазе, — веточка цветущей чампы. Сурово, романтично и поэтично. На стенах в рамках из тикового дерева несколько фотографий военных лет. Генерал дорожит [373] ими как свидетельствами его боевой юности, трех десятков тяжелых лет, прожитых в джунглях, в горных районах Самныа, в Долине кувшинов. В этом человеке всегда покоряет широта натуры, прямота и великодушие, честность и спокойствие. Он говорит по-военному, кратко и даже несколько сухо, с некоторой суровостью, что не мешает генералу оставаться добродушным и очень откровенным человеком.

Генерал Сингкапо поймал мой взгляд, скользивший по фотографиям, улыбнулся. Затем он повертел в руках сигарету, поискал старую алюминиевую солдатскую зажигалку и не спеша прикурил. Потянулась к потолку сизая струйка дыма. Задумчиво рассматривая ее, генерал говорил:

— Когда переступишь порог нескольких десятилетий борьбы, очень хочется оставаться молодым, жить в условиях мира. Я был солдатом и командиром на полях сражений, ныне стал солдатом и командиром на фронте экономического строительства. Уже сейчас вижу, — продолжал генерал, — какой становится транспортная сеть республики. Она позволяет обеспечить надежную связь всех тринадцати провинций Лаоса. Застучали колесами по первым железнодорожным путям локомотивы. На Меконге загудели, будто перекликаясь, баржи, катера, пассажирские суда. Там, где сейчас пороги мешают судоходству, встанут плотины, раскинутся водохранилища. Транспорт будет способствовать разработке колоссальных природных ресурсов. Ведь недаром ученые считают, что в недрах Лаоса практически заложена вся таблица Менделеева...

Генерал прикрыл глаза. Он вспоминал о прошлом.

...В конце 60-х годов нам довелось несколько недель провести вместе в зоне Сиангкхуанга, где Сингкапо руководил операциями патриотов. В то время Долина кувшинов представляла огромное, не знавшее руки землепашца травянистое поле. А Сингкапо с уверенностью утверждал: «Нет! Придет время, и мы, революционеры Лаоса, оживим долину. На окружающих холмах возникнут террасы для выращивания риса. Горный климат благоприятен для пастбищ и выращивания культур субтропического и умеренного поясов. Реки, несущиеся с гор. Их перекроют плотины небольших гидроэлектростанций. Будет создана современная ирригационная система». [374]

— Более того, — говорил он, — мы знаем, что в недрах Долины скрыты немалые запасы природного газа, который найдет широкое применение в народном хозяйстве.

Конечно, генерал понимал, что даже после войны земле Долины кувшинов, столь пострадавшей от американских бомбардировок, потребуются долгие годы, чтобы залечить раны. Нелегко будет поднимать из руин разрушенные города и деревни. А сколько сотен тысяч неразорвавшихся бомб, мин и мин-сюрпризов придется еще разрядить!

Темный цвет преобладал тогда на северных и восточных подступах к Долине Кувшинов. Систематически сбрасываемый напалм выжег траву и кустарник. Казалось, повсюду пылал огонь, оставляя черные следы смерти. Американцы бомбили Долину так интенсивно, что земля напоминала здесь покрытую оспинами, вспенившуюся пустыню. На главных подступах к Долину Кувшинов, особенно на дороге, идущей через Банбан, — бесчисленные воронки, гигантские кратеры от бомб.

Несмотря на столь страшное зрелище Сингкапо верил в возрождение родной земли. Сколько юных патриотов воспитал и подготовил Сингкапо! С некоторыми из них он познакомил меня.

На окраине Вьентьяна нас ожидали лаосские журналисты, писатели.

Сайкхонг, молодой поэт и журналист, в ту лунную вьентьянскую ночь читал свои стихи. На веранде дома, срубленного из железного дерева и тика{41}, вдоль стен, сложив по национальному обычаю крест-накрест ноги, сидело примерно полтора десятка слушателей.

«Мать». Так назвал Сайкхонг цикл своих стихотворений. В самое дорогое для человека слово «мать» поэт вложил понятие «Родина», думая о своем древнем Лаосе, который в течение многих веков был пленником феодализма и колониализма, измучен [375] и истощен. Но вот звезда Пакау — Свободы, Радости, Счастья — поднялась и засверкала над Лаосом. Мать-Отчизна восстала, обрела огромные силы и призвала своих сыновей к борьбе. Буря неудержима. Воля сыновей и дочерей Лаоса непреклонна. Мать-Родина сбросила оковы. Ее дети стали свободными.

Стихи говорили о тех, кого больше нет в живых, и о тех, кому предстоит трудиться вдвойне — за каждого погибшего брата, сестру...

Рядом со мной — писатель и журналист Чан Тхи Пхунсаван, исполнявший обязанности главного редактора газеты «Сиенг пасасон» ("Голос народа» — орган ЦК Народно-революционной партии), он же директор лаосского агентства «Нео Лао Хаксат». Он протянул мне свою новую книгу. Она — о войне, о победе революции на лаосской земле.

Я знал, как работал этот человек с жесткими упрямыми волосами, спадающими на высокий лоб. Я знал глаза Чан Тхи. Умные, спокойные, добрые, они будто разливали какую-то типично лаосскую нежность из-под стекол очков. Чан Тхи пришел в революцию в 1960-м, был советником Суфанувонга, правой рукой Сисаны Сисана. После победы революции его можно было застать в редакции газеты ранним утром, когда над Вьентьяном едва поднималось солнце. Завершал он трудовой день, когда в столице наступала глубокая ночь. Наутро читатели находили в «Сиенг пасасон» его передовые статьи, очерки, рассказы.

— Книги? — улыбнулся Чан Тхи. — Я называю их, как и советский писатель Константин Паустовский, «зарубками на сердце». Пока таких «зарубок» накопилось немного: шла война, революция. Для работы над книгами и сейчас остаются лишь короткие часы, когда легко дышит под накомарником самый младший, третий, сын Унпхом, что в переводе с лаосского «мой сын Счастья».

«Сыновья Меконга». Под таким названием выпустил книгу Чан Тхи еще в военные годы. Это его главная «зарубка на сердце». Я бережно храню объемистый том с рассказами примерно 30 молодых лаосцев. Том отпечатан на ротаторе в партизанских гротах Самныа — в первой типографии освобожденной зоны. Теперь некоторые из авторов сидели рядом с нами. Они несли журналистскую вахту, работали в газетах, проезжали многие тысячи [376] километров по дорогам страны, чтобы рассказать читателям в статьях и корреспонденциях о сегодняшнем дне молодой республики.

(Я оставался верным Чан Тхи и тогда, когда на него донесли, обвинили его в шпионаже в пользу Австралии. Это была точно подстроенная дезинформация, но опровергнуть ее Чан Тхи не смог. Несколько лет тюрьмы... Сейчас он оправдан, избран Ген-секретарем союза писателей. Я встречался с Сисаной, с Суфанувонгом. Но что мог сделать иностранец? Я верил в невиновность Чан Тхи. Все-таки двадцать лет дружбы за спиной. Теперь несправедливый приговор отменен. Чан Тхи реабилитирован, но какие длинные руки у клеветы и как трудно доказывать правду. Чан Тхи пережил в Лаосе наш 1937 год. И никто не мог ему тогда помочь. Все как у нас...)

А затем по лаосскому обычаю было «баси» — обряд, совершаемый по самым разным случаям — будь то в честь победы над врагом либо после собранного урожая. Если в деревне свадьба или рождение ребенка в семье, тоже устраиваются «баси».

Для лаосца «баси» — это прежде всего верность. Верность супругов, верность старцам, отдавшим свою мудрость молодым верность традициям. Теперь «баси» — это и праздник победы.

Перед каждым из нас в небольших блюдечках — цветы чампы.

...Мы сидели с повязанными на кистях рук хлопчатобумажными ниточками — обязательными ритуальными спутницами «баси» — и вспоминали военные годы и, конечно, «баси» в горных районах Самныа. И мы знали, что в ту же декабрьскую ночь праздник отмечался и там, на горных перевалах, в селениях провинции Самныа, где выковывалась в течение многих лет военная и политическая победа.

— Сейчас во Вьентьяне ртутный столбик термометра «застыл» на отметке +30°, а там, в горном Лаосе, — едва 3-5° тепла, — улыбнулся Чан Тхи. — Особенно холодно тем, кто был в лагерях.

Действительно, сурова природа горного Северного Лаоса. В течение многих веков нелегкой была там жизнь людей, но они всегда мечтали о прекрасном и давали поэтичные имена детям горам, рекам, долинам, селениям. Сопхао — стремительный бег [377] реки Копья. Небольшая речушка, словно магическое всесильное копье, пронзившее горы, бурно несла свои воды по земле общины Сопхао уезда Сиенгкхо, провинции Самныа (Хуапхан).

Мы побывали здесь с Чан Тхи впервые в 1967-м и с тех пор возвращались сюда не раз. Тогда деревню бомбили. И от нее остались лишь обугленные сваи. Словно кроваво-красные раны — в цвет местной земли, — зияли воронки. Люди ушли в горы, наскоро оборудовали тростниковые хижины в гротах и прожили в них долгие годы. Рождались дети, умирали тяжелобольные и старики. Жизнь не прекращалась.

Лаосцы повторяют поговорку:

«Друг — будь ему верен до конца, враг — сражайся с ним до последнего дыхания «. И эта мудрость древних передавалась молодым...

Февраль 1975 года. Буапхенг, крестьянин из высокогорного селения, где проживают красные тхаи из этнической группы лаолумов, вел нас с Чан Тхи на «баси» в честь второго года мира на лаосской земле.

Для меня это было «баси» мужества лаосцев, которые выдержали годы невероятных лишений. Я видел, как крестьянин бережно сжимал в руке горстку клейкого риса. Чтобы вырастить его, многие заплатили самой дорогой ценой — жизнью. «Баси» — в радостное, но тяжелое время. Я чувствовал это, как и все присутствовавшие. Буапхенг произнес ритуальный речитатив, призывая добрых духов присутствовать на церемонии и оградить собравшихся от несчастья и невзгод. Жители селения — а их было около восьмидесяти — расселись вокруг «факхуана» — церемониальной домашней ступы, делающейся обычно из дерева и украшенной гирляндами различных цветов. Их меняют в зависимости от времени года. У основания ступы были разложены приношения — фрукты, рис — все, чем богата местная земля. Под тростниковой крышей звучал голос Буапхенга. Затем девушки с золотыми серьгами-звездочками повязали всем на руки хлопчатые ниточки, которые предстояло носить до тех пор, пока они не сотрутся.

После «баси» зазвучала музыка. Грациозные девушки в национальных длинных расшитых юбках плавно плыли по кругу. Это ламвонг — танец любви и дружбы, доброты и верности. В нем лаосцы понимают друг друга с полужеста, передают свои [378] мысли и чувства движениями гибких рук, едва уловимым наклоном головы, легким поворотом плеч. Ламвонг заставляет лица танцующих зардеть в румянце, ламвонг обжигает сердца...

В схватке с контрреволюцией

Пожалуй, ни в одной из стран Индокитая не бывает таких лунных ночей, как в Лаосе. Огромный диск, по цвету напоминавший спелый плод манго, медленно плыл над Вьентьяном, освещал верхушки пальм, которые огромными зонтами нависали над городскими строениями. Несколько раз за ночь набегавшие тучи заволакивали луну, и тогда все вокруг внезапно погружалось в кромешную тьму, чтобы вновь вспыхнуть в мгновенном свете молний, задрожать от оглушающих ударов грома. На город обрушивался ливень. Это — сезон дождей. Он приходит на смену так называемому периоду манговых дождей в марте — апреле, обычно начинается в мае — июне, а завершается в октябре. Сплошная стена воды будто встает над лаосской столицей, неся живительную прохладу и освежая уставшую от жары растительность.

Буквально за несколько секунд промокаешь до нитки. Улицы на глазах превращаются в стремительный поток. На берегу Меконга рядом с центральной гостиницей «Лансанг» даже в период тропических ливней не покидали своих наблюдательных позиций солдаты НОАЛ и отряды народной милиции. На той стороне Меконга — Таиланд. Сама великая индокитайская река здесь, в районе Вьентьяна, в тот грозный 1976 год представляла тревожную границу, нарушаемую реакционерами. Многое бывшие военные, представители компрадорской буржуазии бежали из страны, а после победы революции, оплачиваемые ЦРУ, Пентагоном, различными иностранными разведками, повели подрывную деятельность против Лаоса.

— Ты знаешь, я очень люблю ливни, — говорил Пао — один из руководителей органов государственной безопасности ЛНДР, широко открывая оконные ставни. — Они как бы очищают природу. Но убежден, что людям необходимы другие ливни, могучие ветры, которые бы освобождали общество от социальных пороков. Именно такие оздоровительные ливни пронеслись над Лаосом. [379]

Мы рассматривали с Пао коллекцию фотоснимков различных лет. На одном из них — плотный мужчина в военной форме.

— Это — генерал Фуми Носаван. Он стал одним из лидеров реакционеров. В феврале 1965 года после попытки неудавшегося переворота бежал из Лаоса. Одиннадцать лет спустя, в 1976 году, Носаван — один из организаторов эмигрантского контрреволюционного центра в Таиланде под названием «народно-революционный фронт».

«Фронт» существовал на средства ЦРУ и служил пристанищем для лаосских феодалов, компрадоров, монархистов, армейской верхушки — всех тех, кто пытался свернуть страну с пути национального согласия.

— Но мы готовы к отпору, — говорил Пао. — Мы предвидели, что враг еще не раз перейдет в контрнаступление. Пока он ушел в подполье. Контрреволюционная деятельность стала принимать различные формы. Шпионаж, террор, засылка диверсантов, установление конспиративных связей, ведение психологической войны.

— Мы получили агентурное сообщение, — продолжал Пао, — что уже 2 декабря 1975 года, когда была провозглашена ЛНДР, через Меконг перебросили шесть диверсантов. Подполье врага начинало действовать. Силы безопасности в Луангнамтха арестовали агентов. На допросе они признали, что их готовили на шпионской базе в таиландском местечке Намфонг. База содержалась на средства ЦРУ.

Позже стало известно, что для подготовки командос с целью ведения подрывной деятельности против Лаоса на территории Таиланда использовались и другие «стратегические базы». Вот их названия: Рамасун, Кокха, Интханон. Шпионская штаб-квартира в Удоне, в прошлом носившая кодовый номер «333», обрела прежние функции и именовалась «часть войск безопасности 917"{42}. [380]

Проводя следствие по делу арестованных, органы безопасности ЛНДР раскрыли разработанный эмиграционным шпионским центром и его покровителями так называемый «трехмесячный план». Главная цель заключалась в том, чтобы активными подрывными действиями парализовать политическую и экономическую жизнь страны, вызвать недовольство населения новым режимом. Предполагалось в эти три месяца усиленно сеять сомнения среди «колеблющихся элементов», внушать им мысль о враждебном отношении революционной власти к мелким собственникам, торговцам и тем самым затягивать их в паутину контрреволюционного центра. На «колеблющихся», с которыми агентам «центра» удавалось установить связь, заводилось специальное «досье». За каждого завербованного руководители «центра» получали от ЦРУ «долларовый процент».

Однако на деле «связи» эти в своем большинстве оказывались фиктивными. Торговцы и мелкие собственники, видя лояльное отношение к ним новой власти и не желая попадать в западню контрреволюционного «центра», сообщали представителям органов безопасности и милиции о «назойливых» визитерах с другого берега Меконга. И «посланец» реакционеров попадал в ловушку. Но пропавший агент и его «связь» продолжали находиться в картотеке «центра». Ведь и этим «мертвым душам» ЦРУ не прекращало переводить деньги и оружие.

Подрывная деятельность против Лаоса значительно усилилась после реакционного военного переворота в Таиланде 6 октября 1976 года. Буквально через несколько дней после кровавого путча, когда были расстреляны студенты Таммасадского университета, таиландские реакционеры спровоцировали ряд столкновений в пограничной зоне ЛНДР.

В лаосских политических кругах проследили такую закономерность: эмигрантские центры каждый раз поднимали голову, когда таиландская военщина «закручивала гайки «в стране и совершала военные провокации в пограничной с Лаосом зоне. Наибольшее опасение реакционеров вызывала возможность улучшения отношений между Лаосом и Таиландом. В штыки встречались требования здравомыслящих и прогрессивных деятелей Таиланда уважать суверенитет ЛНДР. Своеобразным катализатором для вылазок эмигрантского отребья служили визиты в [381] Бангкок американских военных сановников. С одной стороны, лаосские реакционеры пытались привлечь к себе внимание заокеанских хозяев, с другой — заполучить дополнительные средства и оружие для подрывной деятельности против молодой республики.

Вот какими были, например, итоги трехдневного визита в Таиланд в январе 1977 года командующего вооруженными силами США в районе Тихого океана адмирала Мориса Ф. Уайзнера. Эта поездка входила в планы ЦРУ и Пентагона и имела задачу оказать поддержку таиландским и лаосским правым, совершавшим вооруженные провокации в погранзонах. В Индокитае не забыли, что именно Уайзнер входил в число тех американских стратегов, которые считались сторонниками плана захвата части освобожденных районов в Среднем и Нижнем Лаосе. Планировалось превращение этой зоны в своеобразный «мост», который связал бы американские базы в Таиланде и Южном Вьетнаме. Планы эти провалились еще в 1960-х годах.

И вот эмиссар Пентагона вновь появился в Индокитае.

Примечательно, что в период трехдневного визита Уайзнера положение на таиландско-лаосской границе было особенно тревожным. В Нонгкае отмечалось значительное скопление таиландских военных. В 10 километрах от Вьентьяна несколько катеров на Меконге приближались в предрассветные часы к лаосскому берегу.

В сводках министерства внутренних дел ЛНДР было зафиксировано, что в феврале — марте 1977 года из Таиланда тайно пересекли лаосскую границу около 30 вооруженных групп. Эмигрантский центр пытался внедрить диверсантов для проведения террористических актов: поджогов, ограбления домов, нападения на мирных жителей Лаоса. Диверсантам удалось вызвать несколько пожаров на окраинах Вьентьяна. При попытке поджога склада с рисом шестеро преступников были арестованы. Затем органы безопасности вышли на след и остальных террористов. Отряд диверсантов был обезврежен примерно в 12 километрах от Вьентьяна, у парома Тханаленг, рядом с пограничным постом Тхадеа на Меконге.

В тот же период части Народно-освободительной армии приступили к методической ликвидации и других гнезд контрреволюции. [382] Главным образом в зоне Долины кувшинов, в районах таиландской границы и в Нижнем Лаосе. Под Лонгченгом патриоты взяли в клещи и принудили к сдаче вооруженные отряды, некогда входившие в воинство Ванг Пао.

А вторжения на острова Сиенси, Сангкхи, расположенные на Меконге неподалеку от Вьентьяна? Утром 11 апреля 1977 года отряды государственной безопасности захватили троих лаосцев, заброшенных с территории Таиланда. Все дали показания, из которых следовало, что арестованные прошли специальную подготовку в Таиланде, были вооружены американским оружием. В их задачу входило проведение диверсионных актов в зоне Вьентьяна.

Постепенно в ходе расследований стали вырисовываться не только методы подрывной деятельности, но и политические цели эмигрантского центра. Враги республики сколачивали шайки из разного рода деклассированных элементов: воров, содержателей опиумокурилен, проституток, наркоманов, бывших посетителей вьентьянского «дна» — квартала Донпалан. Западная же пропаганда упорно пыталась выдать этот сброд за «борцов» против нового режима в Лаосе.

Органам безопасности и общественного порядка пришлось прибегнуть к решительным мерам. К началу 1977 года города были практически очищены от антисоциальных элементов. Только во Вьентьяне были арестованы свыше тысячи грабителей и вооруженных бандитов. Большинство из них были отправлены в лагеря трудового перевоспитания. Какова ныне судьба этих лиц?

В одном из таких лагерей, что в окрестностях столицы, проходил перевоспитание среди сотен других некто по имени Конг. В прошлом грабитель, «промышлявший» в квартале Донпалан. Квартал этот прежде считался «веселым местом» Вьентьяна. Конг был взят под стражу в первые же месяцы после победы революции. Вот что он рассказывал полтора года спустя:

— Работать еще не так давно я считал для себя зазорным. Обкрадывать наркоманов и иностранцев, заполнявших вьентьянские курильни опиума, публичные дома и бары Донпалана, было привычным делом. Случалось, что выкрадывали и детей, а затем возвращали за большой выкуп. Порой пускали в ход оружие. [383] Кинжал, пистолет были в арсенале каждого вора, сутенера, бандита. Полицейские появлялись в этом темном квартале нечасто. А если кто из бандитов и попадался полиции, то всегда можно было откупиться. «Свобода» продолжать грабежи стоила лишь несколько долларов. Впрочем, полицейские и сами были грабителями, но только в официальном мундире. По законам Лаоса, передавать и дарить недвижимость было запрещено. Но купить бар, гостиницу, ипподром за 5-10 долларов было можно.

Новая власть окончательно покончила с «дном» — чревом Вьентьяна. Закрыты были игорные и «веселые» дома, курильни опиума. Бывшие бары переоборудованы под жилье. Общественный порядок поддерживался надежно.

Контрреволюционеры потеряли в Лаосе почву для вербовки агентуры. Поэтому эмигрантские центры для борьбы с народной властью Лаоса пытались использовать реакционеров, находившихся за рубежом. И мелись данные о том, что через доверенных лиц Носаван установил связь с бывшим капитаном, а затем генералом Конгле, предложил ему вступить в эмигрантский фронт. Из достоверных источников мне было известно, что главари контрреволюционного центра в Таиланде даже предлагали Конгле авиабилеты (за счет ЦРУ) на самолет по маршруту Париж — Бангкок. Но Конгле сделал ставку на Пекин, который уже в первые месяцы после победы лаосской революции тоже приступил к подрывной деятельности против ЛНДР. Пекин и различные эмигрантские центры в 1976-1979 годах стремились действовать сообща, чтобы нанести максимальный ущерб молодому Лаосу. Они попытались затянуть под свои «знамена» даже тех, кто ушел с политической арены Лаоса почти два десятилетия назад. И это служило, с одной стороны, свидетельством слабости эмигрантских организаций, а с другой — доказывало, что реакционеры не упускают малейшей возможности, чтобы вести подрывные действия против республики.

В марте 1977 года реакция вновь посягнула на государственную безопасность ЛНДР. Замышлялся переворот в бывшей королевской столице — Луангпхабанге. Бывший управляющий королевским двором установил связь с контрреволюционным подпольем, втянул в свои сети свергнутого короля Лаоса Шри [384] Саванг Ваттхану и его сына — в прошлом наследного принца. Заговорщики готовились к восстановлению монархии, а в случае неудачи намеревались бежать в Таиланд, создать там эмиграционное монархическое правительство. Они рассчитывали, что это «правительство» притянет всю лаосскую «элиту», а под скипетром монарха соберутся все оставшиеся контрреволюционные силы. Но органы безопасности раскрыли заговор и арестовали его организаторов. По решению Верховного народного собрания ЛНДР, бывшего короля и его сына направили в центр по политическому перевоспитанию военных и чиновников прежнего режима. В Самныа, где когда-то была штаб-квартира ПФЛ. «Поменялись местами», — говорил с сожалением принц Суфанувонг. Но поступить иначе было невозможно. Тягчайшее преступление против республики было совершено, и король должен был понести наказание. Но о высшей мере не было и речи. Король ушел из жизни своей смертью. О нем скорбили...

Весной 1978 года органы безопасности ЛНДР обезвредили еще одну группу контрреволюционеров. Ими руководили бывшие генералы Тхама Сайяситсена и Сунтхон Пархаммавонг, а также бывший гражданский деятель Мынсомвичит{43}. Эта группа пыталась вербовать агентуру среди служащих государственных учреждений. При обыске на квартирах у них были обнаружены оружие и инструкции, полученные из-за рубежа.

К лету 1978 года на территории Лаоса главные базы вооруженных банд были обезврежены. Оставались незначительные «островки», откуда совершали бандитские налеты остатки подразделений Ванг Пао. Они были «нейтрализованы» Народно-освободительной армией в октябре — ноябре 1978 года. Несколько тысяч солдат сдали оружие без боя. Другие ушли по оставленному им коридору в Таиланд, дав обещание никогда не участвовать в войнах... [385]

Контрреволюция в значительной мере исчерпала свои ресурсы, действуя среди бывших чиновников вьентьянской администрации. Но она пыталась еще наносить «кинжальные» коварные удары, используя доверчивость, суеверие, отсталость среди малых народностей Лаоса. Известны многочисленные случаи, когда под видом так называемых «проповедников» засылались вражеские агенты. Они распространяли слухи, будто «добрые духи», способные щедро наделить человека рисом, золотом, одеждой и опиумом, бежали от революции в джунгли. Невежество превращалось в опасное оружие, обращенное против революции. Так, шпионы призывали людей мео покидать деревни и уходить в джунгли вслед за «добрыми» духами. При этом «проповедники» подстрекали сжигать селения. Они обещали горцам, что «добрые духи» вознаградят их за это, предоставив все необходимое для жизни. С помощью такой тактики враг сумел нанести значительный ущерб. Лаосским революционерам пришлось провести большую работу, чтобы выявить провокаторов. Обманутые горцы вернулись в свои деревни.

В начале 1976 года всплыла, например, «история с белым тигром». Многие жители вьентьянских предместий рассказывали ее с нескрываемым страхом.

В чем же было дело? Специалисты по психологической войне с другого берега Меконга «взяли на вооружение» старое лаосское поверье о том, что если реку переплывает белый тигр, довольно редко встречающийся в природе, то народ ожидает разорение, голод, мор. И вот несколько диверсантов, переодетых в желтые монашеские одежды, стали распространять по селениям вокруг Вьентьяна слух о том, что «белый тигр» переплыл Меконг и бродил вблизи домов лаосцев. И, конечно, следовал стереотипный «совет": спасайтесь от надвигающегося голода и мора на другом берегу Меконга, где нет «белого тифа».

В Лаосе еще сильны разные поверия и предрассудки. Распространена вера в приметы, как добрые, так и злые, а во многих селениях людей все еще лечат колдуны и шаманы. Поэтому нельзя было оставить без внимания незначительную на первый взгляд «историю с белым тигром». Вскоре «монахи» были обнаружены и арестованы. Как выяснилось, их засылало ЦРУ с задачей сеять панику, вызывать страх среди крестьян. [386]

Пришлось возвращать «монахов» в селения, но теперь для того, чтобы они рассказали, с какой целью родился «миф о белом тигре». В «белых тигров» теперь в Лаосе не верят.

* * *

Время, как и Меконг, необратимо, говорят в Лаосе.

...Страна выдержала испытания «военными штормами». Ее народ вышел победителем и теперь вместе с Вьетнамом, Камбоджей строит новую жизнь, поддерживает дружественные отношения с государствами всех континентов, играет свою роль в международной и индокитайской политике. [387]

 

 

Глава XI.
Третий фронт: Опаленные пальмы Камбоджи

К Камбодже у меня отношение особое. Когда американская авиация ожесточенно бомбила ДРВ, Пентагон вел карательные операции в Южном Вьетнаме, все глубже ввязывался в военные действия нейтральный Лаос, королевство Камбоджа принца Сианука оставалась «оазисом мира» в Индокитае, уголком спокойствия и, я бы даже сказал, «сферой азиатского процветания». Я вырывался из Ханоя в Пномпень дважды в год и проводил здесь прекрасные недели. Компания была самая теплая: под «крылом» посла СССР С.М. Кудрявцева, талантливые дипломаты — мои институтские друзья РЛ. Хамедуллин (ныне посол РФ в Австралии), Юрий Шманевский, Олег Дружинин, корреспонденты ТАСС Олег Широков и Артур Блинов, военный разведчик Николай Солдаткин, корреспондент АПН Юрий Шевченко и «интернациональная бригада": австралиец, писатель и публицист Уилфред Бэрчетт с женой-болгаркой, медведем «Мишкой», двумя гиббонами и дочерью Анной, писавшей мне с детства чудесные письма, французский военный атташе полковник Франсуа, английский посол, жена знаменитого кинодокументалиста [388] Йориса Ивенса Марселина Лорридан, дочь от первого брака вьетнамского министра здравоохранения Колетт Виоле, прекрасная полукровка, разделявшая мое интеллектуальное одиночество и ревновавшая меня к юной хранительнице книг королевской библиотеки — миниатюрной кхмерке с чудесным именем Жасмин... В той библиотеке в «неурочное время» я перечитал многие старинные книги.

Где-то в другом конце Индокитая рвались бомбы, а здесь на Монивонге работали прекрасные ресторанчики, в «плавучих домиках» на Меконге и Бассаке нам подавали с «боцманом» Шманевским и культурным советником Олегом Дружининым «китайские супчики» с местным самогоном и соответствующим «продолжением». После полуночи имели честь быть иногда приглашенными во дворец к Сиануку и слушать его музыкальные индивидуальные концерты — участвовать в забавах главы государства, получать от него скромные знаки внимания и ценные подарки, быть осчастливленными его высочайшим обществом.

Особенно меня окружили почетом после того, как в феврале — марте 1967 года я съездил с кузеном Сианука, начальником корпусной зоны, подполковником — принцем на границу с Южным Вьетнамом в провинцию Свайриенг ("Клюв Попугая") и попал там в окружение американо-сайгонских войск. Интервенты численностью в 23 тысячи солдат проводили пограничную операцию «Джанкшн сити».

К счастью, все обошлось благополучно. Нас не заметили. Американцы и сайгонцы убрались на свою территорию в Тэйнинь, оставив на камбоджийской земле сожженную деревню, раненых крестьян и несколько забитых голов скота. Почти «боевое соприкосновение» с противником вызвало ко мне особое чувство в подполковнике-принце. Он обо всем лично рассказал Сиануку, а меня попросил обо всем увиденном сообщить по радио в программе на всю Юго-Восточную Азию.

Я выполнил просьбу — выступал несколько раз, и каждый репортаж длился не менее 40 минут. Мой риск и труд получили достойную оценку, и Сианук — глава государства — подарил мне прекрасную туристическую поездку по всей Камбодже. С большой охраной и на новой черной «Волге». В те дни 1967-го в Камбодже [389] все пели, танцевали, прекрасно ели, пили и любили, но дисциплина была жесткая. Никаких вакханалий. На улицах все было спокойно, тихо и пристойно. И я по вечерам на велорикше возвращался в мой номер 306 в отеле «Сукхалай» на Монивонге, зная, что никто на меня не нападет, не потребует кошелек, набитый подотчетными долларами, риелями, донгами, кипами, южновьетнамскими пиастрами... и еще не знаю какими купюрами из корреспондентской кассы...Если «касса и убывала», то об этом всегда знали Жасмин, Колетт или другие сидевшие со мной в ночных барах прекрасные «вечерние мотыльки». Но и это было тогда «работой» — сбором информации.

Казалось, что мы знали все...

Американская операция «Джанкшн сити» в Камбодже не была случайностью, этакой «ошибкой» с высадкой десанта на чужой территории. Карателей вызвали самолеты воздушной разведки, обнаружившей места передислокаций подразделений Фронта освобождения Южного Вьетнама.

Но в Камбодже об этом не сообщалось. Все было окружено строжайшим секретом. Особенно то, что было связано с «тропой Хо Ши Мина».

«Тропа Хо Ши Мина», по которой шла переброска северовьетнамских войск, техники, боеприпасов, продовольствия, уходила в горы севернее 17-й параллели, еще на территории ДРВ, затем пролегала по землям Лаоса и Камбоджи и выныривала в Тэйнине, всего в 70-180 километрах от Сайгона, в дельте Меконга, или на горном плато Тэйнгуен. Американцы перехватывали вьетконговцев в Южном Вьетнаме, и тогда бои носили тяжелый и упорный характер.

На территорию Камбоджи вторжения американо-сайгонских войск осуществлялись довольно часто, но всегда в «исключительных случаях». Облеты же «рамами-разведчиками» в пограничной зоне велись непрерывно.

Нгуен Ван Тхуан — официальный представитель ЦК НФО Южного Вьетнама в Пномпене был моим другом и считал, что особых секретов от меня — «ханойца», русского журналиста, вращавшегося в самых высших кругах Индокитая, «противника колониализма, неоколониализма и империализма» — нет, не было и не должно быть, и поэтому он точно комментировал с военно-политической [390] точки зрения любое событие и даже малозаметный факт на фронтах Индокитая. В 80-х годах в этом качестве мне заменил Тхуана посол СРВ в Камбодже Нго Дьен, в прошлом помощник премьер-министра Фам Ван Донга и заведующий отделом печати МИД ДРВ и СРВ. Я любил Нго Дьена за его доброту, чистый мозг, спокойствие, откровенность. И он это понимал. Понимал он и то, что если во Вьетнаме я любил Вьетнам, в Лаосе — Лаос, то в Камбодже, понятно, Камбоджу. А в целом — весь Индокитай.

И страны, по-моему, платили мне тем же. По крайней мере с 1966 по 1983 год. Я всегда прибывал в Пномпень в самые политически интересные и напряженные моменты истории Камбоджи. О конференции глав государств Индокитая в Пномпене я узнал от Нго Дьена раньше, чем посольства и спецслужбы, за что меня не поблагодарили резиденты.

Операция «Джанкшн сити», вторжения банд «кхмер сереев» на западной границе с Таиландом, переворот генерала Лон Нола в марте 1970 года... Сианук тогда был с официальным визитом в Европе и летел домой через Москву.

18 марта 1970 года газета «Известия» в вечернем выпуске поместила информацию о встрече Сианука и А.Н. Косыгина в Кремле. В том же номере, но уже в периферийном (втором) выпуске, на том же месте, что информация о встрече, поместили сообщение о свержении Сианука. Бывало и такое в журналистской истории и практике.

Принц на аэродроме «Шереметьево» (он летел в Китай) просил А.Н. Косыгина оставить его в СССР, в эмиграции. Но получил уклончивый ответ. Глава государства Камбоджи отправился в Пекин, где уже 23 марта был создан Национальный единый фронт Камбоджи (НЕФК). В этот фронт вошли находившиеся в глубоком подполье кхмерские коммунисты, камбоджийские политэмигранты во Вьетнаме и Китае, а также лица из свиты самого Нородома Сианука.

Когда-то эмигранты покинули страну от преследований со стороны самого Сианука и были его ярыми противниками. Теперь же они были вынуждены соединить усилия в борьбе против режима Лон Нола, который, впрочем, двери перед свергнутым экс-монархом не закрыл. Новые же партнеры Сианука по [391] НЕФК камень, что был за пазухой, показали, но не выбросили. Пригодится еще для главы государства, Самдека Нородома Сианука и его семьи... Королева-мать отбыла из столицы Камбоджи в Пекин и уезжала из Пномпеня с полным почетом. В Москве же сложился беспрецедентный уникальный в дипломатической практике случай: оставались и функционировали довольно долгое время два враждебных посольства — Лон Нола и Сианука(НЕФК).

Пол Пот, Кхиеу Самфан, находившиеся в Пекине и вошедшие под другими псевдонимами в ЦК НЕФК, были врагами не только Сианука, но и Вьетнама. После разрыва с кхмерским сувереном в 1954 году они жили в спецлагерях во Вьетнаме, не «ассимилировались», сохранили свой «ярый национализм». Но все это было секретом, который раскроется лишь после 17 апреля 1975 года, когда так называемые кхмерские «коммунисты» пришли к власти. Простить унижения и зависимость, сомнительное состояние «подопечных» кхмеры, в силу национальных особенностей, не могли.

Но обо всем по порядку. Начнем с «азов», с тех «голубых» сиануковских времен, когда страну все называли «жемчужиной Индокитая», иностранцы и народ вдоволь пили, пели, ели и плясали... Не было комендантского часа, дипломаты ездили на курорты, отдыхали в Кампоте, Кепе, Сиануквилле, великолепно общались, порой забывая о различиях государств с различным социально-политическим строем. Партийный секретарь советского посольства в Пномпене товарищ Патронов, поднимая тост за тостом за дружбу и сотрудничество, ни о каких «классовых битвах» не вспоминал, а резиденты КГБ (оба на букву «К") «узлы морали и нравственности не затягивали''. Конечно, «ЧП» случались. Например, дежурный комендант так напился в городе, что «взял даму» и рикшу-сикло, приехал к дверям посольства, а расплачиваться предложил... собственной жене. А у той с собой денег не оказалось. Скандал. Другой комендант проделал ту же операцию, расплатился только не камбоджийскими риелями, а советскими желтыми «сертификатами», которые ходили в «Березках» в Москве! Даму и сикло эти деньги не удовлетворили. Опять небольшой скандал, вызвавший смех Сианука, который был в курсе всех «казусов» с иностранцами. [392]

Вот какая была жизнь в Пномпене, пока не был совершен путч.

Как был свергнут «Самдек Сахачивин» Нородом Сианук

Я сидел с Нгуен Ван Тхуаном, бывшим главой представительства ВРП РЮВ в Пномпене, и восстанавливал в памяти события марта 1970 года в Камбодже, когда был отстранен от власти Нородом Сианук.

Начавшиеся в начале марта 1970 года в П номпене акты насилия и антивьетнамские демонстрации, особую активность в которых проявляли деклассированные элементы и переодетые в гражданское платье солдаты и полицейские, привели к разгрому посольств ДРВ и ВРП РЮВ. Нородом Сианук находился в это время в зарубежной поездке в Югославии. Кое-кто из разведчиков полагал, что Сианук знал о вылазках правых и не мешал: мол, надо было «приструнить» вьетнамцев.

В свою очередь, крайне правые круги, занявшие ключевые позиции в правительстве и парламенте, хотели использовать разгул шовинизма, антивьетнамские настроения для смещения Нородома Сианука. 16 марта состоялось заседание Национального собрания, на котором слушалось так называемое «дело государственных секретарей Ум Манорина — сводного брата жены Сианука Моники — и Состен Фернандеса». Существо этого «дела» сводилось к наступлению группировки Лон Нола — Сирик Матака на сторонников Сианука в правительстве. Государственный секретарь внутренних дел по вопросам территориальной обороны полковник Ум Манорин возглавлял полицейский аппарат страны, войска территориальной обороны (ее численность в то время составляла едва 15 тысяч человек). Государственный секретарь внутренних дел по вопросам национальной безопасности полковник Состен Фернандес и возглавляемый им аппарат национальной безопасности представляли бы реальную угрозу путчистам лишь в случае, если бы «служба» дала решительный отпор и выполнила свои функции и обязанности. Но этого не произошло. [393]

На заседании парламента один из лидеров правых обвинил Ум Манорина в причастности к контрабандным махинациям в Гонконге. Сосген Фергандес обвинялся во многих других грехах. И все имело под собой основания.

Узнав о происходивших в Пномпене бесчинствах, глава государства принц Нородом Сианук заявил, что эти действия — результат происков правых сил, действовавших в контакте с американскими империалистами и наносивших ущерб национальным интересам Камбоджи. И принц был недалек от истины, но бдительности не проявил, слишком уверовал он в свой авторитет и «неприкасаемость». И ошибся.

«Если Камбоджа изменит свою политику, то она рискует превратиться во второй Лаос или во второй Южный Вьетнам. Нейтралитет Камбоджи — непременное условие ее суверенитета и независимости», — заявил принц Нородом Сианук 13 марта перед вылетом из Парижа в Белград, Но это были снова на ветер.

На заседании Национального собрания 16 марта депутаты подвергли резкой критике обоих госсекретарей, однако в тот день не было принято никакого решения. Депутатам было предложено поразмыслить, прежде чем принимать окончательное решение. На деле же это был лишь намек на то, чтобы оба эти лица добровольно вышли из состава правительства и устранились от борьбы за власть.

17 марта Ум Манорин подал заявление об отставке, которое было сразу принято советом министров. Полномочия госсекретаря по вопросам территориальной обороны были переданы Сисовату Сирик Матаку. (С 1958 года Сирик Матак — двоюродный брат Сианука, практически провел восемь лет за границей, был сначала представителем в ЮНЕСКО, затем послом в Пекине, Токио и Маниле.)

На утреннем заседании 18 марта Национальное собрание проголосовало за недоверие Состену Фернандесу и за вывод его из состава кабинета министров. Практически был лишен возможности принимать участие в решении государственных дел министр иностранных дел Камбоджи принц Нородом Фурриссара, близкий к Сиануку.

В тот же день, 18 марта, сразу после голосования по вопросу о доверии Состену Фернандесу, на совместном заседании Национального [394] -собрания и Совета королевства был отстранен от власти Нородом Сианук. Совершен государственный переворот.

Во второй половине дня 18 марта радио Пномпеня передало заявление председателя совета министров Камбоджи генерала Лон Нола о смещении принца Нородома Сианука с поста главы государства. Временно исполняющим обязанности главы государства стал председатель Национального собрания Ченг Хенг. По радио было передано «Обращение к нации» нового главы государства. Он сообщил, что принял на себя эти функции вплоть до выборов нового главы государства, и заявил, что Камбоджа намерена проводить ту же внешнеполитическую линию, то есть политику независимости, нейтралитета и территориальной целостности, и что она обязуется уважать подписанные ею ранее договоры и соглашения.

Так выглядели в сообщениях официальной пропаганды события, приведшие к низложению главы государства принца Нородома Сианука и приходу к власти группировки Лон Нола — Сирик Матака. Эта группировка, совершая переворот, заручилась внешними гарантиями и рассчитывала на полную поддержку США и Сайгона. Газета «Вашингтон дейли ньюс» опубликовала сообщение своего корреспондента Рея Кромли, в котором говорилось, что начиная с 1958 года Лон Нол посылал секретные донесения в Сайгон, был личным другом сайгонского «премьера» Чан Тхиен Кхиема. Он также поддерживал контакт с одним высокопоставленным таиландским генералом, чье имя пока оставалось неизвестным.

Это все было так. И никто не пресекал его связей. Демократия... По-кхмерски.

Были в моем распоряжении тогда и некоторые другие сведения. Они свидетельствовали о связях группировки правых в Камбодже с разведывательными службами США и Сайгона. В Пномпене было известно, что оперативная группа камбоджийских вооруженных сил, созданная в феврале 1970 года в пограничной с Южным Вьетнамом провинции Раттанакири, передавала американским штабам данные о расположении частей Народных вооруженных сил Южного Вьетнама в пограничных районах Камбоджи. [395]

Не остался незамеченным и тот факт, что военный атташе США полковник Ле Конт в спешном порядке выехал из Пномпеня 4 марта 1970 года, буквально накануне антивьетнамских демонстраций в Пномпене и Свайриенге. В.информированных кругах утверждали, что перед отъездом полковник Ле Конт встречался с Сирик Матаком. Беседа продолжалась более полутора часов. В политических кругах считали неслучайным, что сообщение о смещении Нородома Сианука было передано американской радиостанцией в Сайгоне раньше, чем было объявлено об этом в Пномпене.

Сразу же после переворота в столице был введен комендантский час. Основные административные здания — почта, телеграф, аэродром, вокзал, министерства и ведомства, а также жилые дома некоторых организаторов переворота, многих депутатов Национального собрания охранялись солдатами. Чиновники государственных учреждений вооружились пистолетами, винтовками, гранатами и даже установили на крышах и в окнах пулеметы. Цены на оружие на черном рынке выросли втрое.

В стране началась чистка государственного аппарата. Назначены новые члены кабинета министров, заменены губернаторы шести крупнейших провинций — Кандаль, Кампот, Компонгспё, Комцонгчам, Компонгтхом и Стунпренг, а также губернаторы двух муниципалитетов центрального подчинения — Пномпеня и Кирирома. Произошла замена в руководстве Национального банка Камбоджи, в других банках страны, а также в государственных и смешанных обществах, контролировавших экономику и торговлю Камбоджи. Закрылись все университеты страны. Многие студенты были призваны в армию, другие были обязаны проходить военное обучение.

«Город превратился уже в апреле 1970 года в военный лагерь. Новобранцы проходили обучение на стадионах, на бульварах и в парках. В министерстве обороны ящики с оружием и боеприпасами были открыты и свалены в коридорах. Людям раздавали одежду защитного цвета и шляпы. Население запасало продовольствие.

Две недели спустя после государственного переворота в Пномпене все еще шли танки и броневики. Солдаты с примкнугыми штыками охраняли центр телеграфной связи. Два танка стояли [396] перед министерством информации в центре города. В 6 часов вечера с началом комендантского часа улицы начинали пустеть. Только армейские машины могли мчаться по улицам». «На всех дорогах, ведущих к аэродрому, были установлены патрули. Без специальных пропусков, выданных путчистскими властями, невозможно было выехать из столицы».

Произведя государственный переворот, реакционные силы Камбоджи попытались внести раскол в движение солидарности вьетнамского и кхмерского народов, сделали ставку на военную помощь Пентагона и сайгонского режима, которые не замедлили перейти к прямому вмешательству в дела Камбоджи.

В интересах достижения этих целей солдаты Пентагона и Сайгона совершили в ночь с 30 апреля на 1 мая 1970 года вторжение в Камбоджу. Пентагон открыто обязался оказывать поддержку сайгонским частям и войскам пномпеньского режима, которые, как следовало из заявлений южновьетнамских генералов, вели операции на территории Камбоджи с учетом «военной и политической заинтересованности США».

Американские агентства и телевидение передавали подробности вторжения американо-сайгонских войск в Камбоджу. В телевизионных передачах с «Камбоджийского фронта» демонстрировалась насыщенность войск боевой техникой. Авиация, в том числе тяжелые бомбардировщики «В-52», совершали массированные налеты на города и села Камбоджи. Военные действия расширялись.

Наземные боевые операции велись четырьмя ударными колоннами. Широко применялись танки и вертолеты. Впереди наступающих войск шли бронетанковые части численностью более 700 танков и бронетранспортеров.

Пентагон в качестве предлога для начала широких военных действий на территории Камбоджи, проводимых под кодовым названием «Полная победа», использовало утверждения о пребывании в районе вторжения сил Вьетконга. Однако, по свидетельству печати, этот предлог оказался совершенно несостоятельным. США вынуждены были признать, что «американским и сайгонским войскам не удалось обнаружить в Камбодже сколь-нибудь значительных сил неприятеля» или они побоялись войти в «огневой контакт». [397]

Встретив решительное сопротивление камбоджийского народа, под давлением мировой общественности Вашингтон был вынужден к 1 июля 1970 года вывести свои войска из Камбоджи. Но в стране остались части сайгонского марионеточного режима. Американская авиация продолжала бомбить многие районы Камбоджи, которые удерживались патриотами.

Южновьетнамская военщина быстро снискала в Камбодже незавидную славу грабителей. В июне 1970 года после трехдневного артиллерийского обстрела в город Компонгспе ворвались южновьетнамские войска и сразу же набросились на магазины. Бутылки с вином солдаты прятали в вещевые мешки или грузили целыми ящиками на бронетранспортеры. Взламывались сейфы и забиралось золото. Беженцев, пытавшихся вернуться в город, останавливали и, угрожая оружием, забирали у них все ценное. Южновьетнамский командующий приказал солдатам вернуть в город все награбленное. Однако были возвращены только мотоциклы и ящики с вином (с пустыми бутылками). Пропали многие тонны золотых и серебряных изделий, драгоценные камни — самые известные в Индокитае и Юго-Восточной Азии.

* * *

В начале 1972 года районы, находящиеся под контролем НЕФК, занимали уже примерно 80 процентов территории Камбоджи, на которой проживало пять миллионов человек. Вооруженные силы национального освобождения добивались военных успехов в течение 1971 и начала 1972 года на всех стратегически важных направлениях камбоджийского фронта. Полным провалом закончилась карательная операция сайгонских наемников, закодированная под названием «Полная победа». Патриоты разгромили в августе — ноябре 1971 года группировки пномпеньских войск, проводивших операцию «Ченла-2». Битва при Румлуонге на дороге № 6, где была наголову разбита 46-я пехотная бригада пномпеньских войск, стала блестящей страницей в летописи боевых побед кхмерских патриотов. Бойцы вооруженных сил успешно сдерживали атаки частей реакционеров в провинциях Батгамбанг и Сиемреап, где находится величайший памятник национальной культуры Камбоджи — Ангкорват. [398]

В военно-политическом отношении отмечалось, что патриоты, отбивая удары сайгоно-пномпеньских войск, удерживали боевую инициативу на крупнейших стратегических дорогах — № 1, № 4, № 6, № 13, № 22, связывающие все важнейшие районы Индокитая. Это позволило вооруженным силам НЕФК фактически парализовать действия войск пномпеньского режима. Передовые части НВСНО Камбоджи начали проводить операции в непосредственной близости от камбоджийской столицы. Пномпеньский аэродром Почентонг, через который транспортные самолеты США перебрасывали оружие, боеприпасы, продовольствие войскам пномпеньского режима и где базировались американские боевые вертолеты, подвергались постоянному ракетно-минометному обстрелу.

Но агрессивные действия США, интриги ЦРУ во Вьетнаме и Лаосе постепенно втянули страну в пучину войны. ЦРУ, Госдеп, Пентагон мстили за политические поражения в Камбодже. В ноябре 1963 года решением Национального конгресса Камбоджа потребовала ликвидации всех американских миссий и служб в стране, отказалась от так называемой «американской помощи». Это решение было вызвано резкой активизацией подрывной деятельности США против Камбоджи. Тогда было закрыто и южновьетнамское посольство.

С тех пор Камбоджа стала объектом постоянных провокаций. В течение нескольких лет ее границы были объяты черным дымом военных пожарищ. Почти еженедельно в 60-х годах американо-сайгонская военщина нарушала рубежи Камбоджи, стремилась подорвать суверенитет, торпедировать нейтральный внешнеполитический курс этой индокитайской страны — последнего «оазиса» мира на полуострове.

Подрывная деятельность США служила основным источником политической напряженности в Камбодже. Внутренняя реакция, пользуясь поддержкой Вашингтона и в первую очередь ЦРУ, неоднократно пыталась изменить внутреннюю и внешнюю политику Камбоджи, подорвать солидарность антиимпериалистических сил Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. Само собой разумеется, у Пномпеня Сианука были установлены особые отношения с Ханоем и НФОЮВ. [399]

После государственного переворота в Камбодже 18 марта 1970 года Вашингтон перешел к прямому вмешательству в дела Камбоджи.

В перевороте 18 марта 1970 года в Камбодже былю замешано Центральное разведывательное управление. Этот переворот произошел почти через год после восстановления дипломатических отношений с США. Даже в конгрессе США усиливалось беспокойство в связи с деятельностью ЦРУ в Индокитае.

Еще в 1967году Соединенные Штаты пытались использовать в своих целях подпольную организацию камбоджийских реакционеров — «кхмер-серей». На первых порах этой организацией руководила так называемая 5-я группа специальных сил, а потом Центральное разведывательное управление.

Эти подробности всплыли после того как капитан Джон Маккарти, офицер «зеленых беретов», обжаловал приговор, который был вынесен ему в 1968 году за убийство одного из членов организации «кхмер-серей».

Сразу же после государственного переворота 18 марта 1970 года в Камбодже личный состав американского посольства в Пномпене увеличился почти в восемь раз. В здании посольства установлена секретная радиотелетайпная система. Тень ЦРУ пала на Камбоджу.

...Я выезжал в провинцию Кампот на рассвете. Рядом граница с Южным Вьетнамом. Первые лучи тропического солнца позолотили вершины кокосовых пальм, под которыми несколько минут назад было совершено еще одно преступление американских агрессоров против камбоджийского народа. Здесь, на окраине деревни Батпонлеак, где начинаются рисовые поля, лежали тела мирных жителей, ставших жертвой произвола пентагоновцев.

— 12,7 миллиметра, — назвал сопровождавший меня крестьянин калибр пулеметов американского производства, устанавливаемых обычно на патрульных военных катерах и сторожевых вышках. У моего спутника было немало горьких «возможностей» познакомиться с боевой техникой США. И на этот раз он [400] оказался прав: из таких крупнокалиберных пулеметов корабли под американским флагом обстреляли с Зиангтханя — Голубой реки — женщин и детей пограничной деревни Батпонлеак.

В провинции Свайриенг мне довелось побывать добрый десяток раз. На карте она напоминает треугольник. Его две стороны — граница с Южным Вьетнамом. «Клювом попугая» называют в Камбодже эту провинцию, ставшую объектом особенно частых провокаций. Через этот район 30 апреля 1970 года вторглись в Камбоджу американо-сайгонские части.

Дуанг, небольшая деревня на севере провинции Свайриенг. Сюда можно добраться только на вездеходе. Традиционные хижины на сваях приютились среди фруктовых садов. Расположенная в стороне от больших дорог, деревня казалась тихой и захолустной. Однако обманчива здесь тишина. Я был свидетелем, как в этой деревне разразилась кровавая трагедия. В последний день традиционного камбоджийского Праздника воды{44} на спящих еще жителей со стороны южновьетнамской границы налетели три вертолета американо-сайгонских войск. Позже американские дипломаты, как всегда, назвали эти действия «ошибкой» авиации США.

По вине империалистов США военным пожаром оказался охвачен весь Индокитай. «Эти разбойничьи действия, — подчеркивал в интервью, отвечая на мой вопрос в Доме приемов в Москве председатель Совмина СССР А.Н. Косыгин 5 мая 1970 года, — обнажают подлинное лицо американского империализма, который беззастенчиво рвет любые международные соглашения, топчет суверенитет малых стран, стремится лишить их свободы и независимости, помешать их социальному прогрессу».

Если проанализировать события в Камбодже, то становится очевидным, что США продолжали руководствоваться агрессивной линией в политике, исходили из того, будто сильная держава не может действовать в международных делах иначе, как применяя оружие там, где они посчитают для себя желательным убрать неугодные им правительства и установить свой диктат. [401]

Один французский журналист сказал мне как-то в Пномпене: «Вашингтон действует в Камбодже подобно грифу, набрасывающемуся на беззащитную жертву».

* * *

В самый разгар подготовки государственного переворота 18 марта 1970 года тайфун, обрушившийся на Пномпень, вывел из строя коммуникационные линии американского посольства. Ллойд Райвс, временный поверенный в делах США в Камбодже, видимо вспомнив об «особых отношениях», существовавших между Вашингтоном и Лондоном, обратился за помощью к английскому послу Гарольду Брауну. И вот американские депеши стали поступать в Вашингтон через Лондон.

Однако Райвс отнюдь не был благодарен за это своему британскому коллеге. Последний оказался снобом: он, как выяснилось, «редактировал» депеши американского поверенного в делах. Так продолжалось до тех пор, пока в Пномпень не прибыл экстренным рейсом самолет «С-130», доставивший американскому посольству новое оборудование и даже портативную электростанцию, чтобы защитить американское посольство в Камбодже от капризов природы и перепадов напряжения. С тех пор стиль депеш, поступавших в Вашингтон, вновь обрел привычный «прононс» ЦРУ.

23 апреля 1970 года государственный секретарь США У. Роджерс заявил конгрессу: ввод американских войск в Камбоджу будет означать, что «вся наша программа «вьетнамизации» провалилась». В тот же день последовало очередное заверение У. Роджерса на закрытом заседании подкомиссии по ассигнованиям палаты представителей в том, что у США «нет мотивов для эскалации» и что американские войска не будут направлены в Камбоджу. Прошло всего 5 дней, и в ночь с 27 на 28 апреля 1970 года американские военные «советники» и авиация США поддержали операцию сайгонских войск по вторжению на территорию Камбоджи.

Минуло еще два дня. И уже десятки тысяч американских солдат вторглись в Камбоджу. 30 апреля президент США Р. Никсон официально объявил, что отдал приказ о вводе на территорию [402] Камбоджи американских солдат, находящихся в Южном Вьетнаме. Пресс-секретарь Белого дома Р. Зиглер поспешил прокомментировать это заявление президента США, заверив, что вторжение в Камбоджу «имеет цель... приблизить мирное урегулирование во Вьетнаме». Развязывая войну, он говорил, что это делается в мирных целях! Человечество такое уже слышало.

Как быстро изменился тон Вашингтона.

Пресс-конференция государственного секретаря США У. Роджерса. 28 июня 1970 года. Сан-Франциско. Становилось ясно, что Вашингтон не собирался отказываться от вооруженного вмешательства в дела Камбоджи. Вывод сухопутных американских войск из Камбоджи не означал, что американская авиация прекратит бомбардировки камбоджийской территории. Более того, Роджерс дал понять, что Вашингтон не будет «ограничивать использование своей воздушной мощи» в Камбодже, а части южновьетнамской армии останутся в этой стране на неопределенный срок.

Была и другая закономерность в действиях американских политиков. Акты агрессии в Юго-Восточной Азии Вашингтон постоянно представлял как «интернациональные» действия для урегулирования положения в этом районе мира. Так было в Южном Вьетнаме, куда брошены под тем же предлогом войска стран-сообщниц США по агрессии из Таиланда, Южной Кореи, Новой Зеландии, Австралии и Филиппин. Так было в Лаосе. К подобным же методам теперь прибегали США и в Камбодже. США шли уже по наезженной дороге агрессии.

Вашингтон широко использовал двусторонние и многосторонние соглашения и блоки, сколоченные в Юго-Восточной Азии под эгидой США. И конечно же, не без содействия Вашингтона родилась инициатива созыва азиатского совещания по Камбодже. Кому же предлагалось решать судьбу Камбоджи? Членам военного блока АНЗЮС — Австралии и Новой Зеландии, члену СЕАТО — Таиланду, активным участникам и пособникам США в агрессии против народов Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. В США работала отлаженная машина по выработке нужных политических решений.

Все это было необходимо Вашингтону для того, чтобы заполучить морально-политическое алиби и заставить международную [403] общественность забыть, что только камбоджийский народ вправе решать свою судьбу, что Камбоджа должна остаться нейтральным государством, как это определено Женевскими соглашениями 1954 года. И никакая конференция не была правомочна распоряжаться ее судьбой. Об этом я писал уже из Парижа, в августе 1989 года, когда на авеню Клебер открывалась международная конференция по Камбодже.

Расширяя агрессию против Камбоджи, Вашингтон всячески пытался умолчать о массовых варварских расправах над мирными гражданами этой страны. Дело в том, что натравливание одной части населения Камбоджи на другую укладывалось в рамки концепции американской военщины «убивать азиатов руками азиатов» во имя интересов империалистических кругов США. И именно с этой целью прямо или косвенно ЦРУ направляло оружие в Камбоджу, а Пентагон бросил воинские части сайгонских марионеток, тысячи американских солдат.

Американские «советники» прикомандировывались к камбоджийским частям, разрабатывали планы карательных операций. Подобные операции, как известно, ставили целью подвергать террору мирное население страны и в первую очередь были направлены на продолжение кровавых репрессий против граждан вьетнамской национальности, проживавших в Камбодже.

Мировая печать в апреле — мае 1970 года сообщала, что в Камбодже погибли сотни ни в чем не повинных людей, тысячи вьетнамцев арестованы, брошены в концлагеря, пропали без вести.

В 22 часа начинались облавы во вьетнамских кварталах в самой столице. Улицы перекрывались полицейскими. Солдаты прочесывали кварталы. Арестованных избивали, а затем отправляли в концлагеря. Чудовищную «известность» получил концлагерь близ Прасаута. Там произошла массовая расправа над вьетнамцами. Подобные же лагеря существовали в предместьях Такео, близ Неаклуонга в провинции Свайриенг, в небольшом городке Чуп в Компонгчаме, там, где раскинулись плантации гевеи (каучука).

А вот что сообщило Вьетнамское информационное агентство (ВИА) о терроре в отношении вьетнамцев, прожинавших ь Камбодже: «21 апреля 1970 года солдаты пномпеньских войск, проводя операцию против одного из отрядов кхмеров, боровшихся [404] против военного режима в стране, погнали впереди атакующих шеренг около ста вьетнамцев. Пномпеньские солдаты убили шестьдесят вьетнамцев».

* * *

Южновьетнамские генералы не скрывали, что под эгидой Вашингтона в 1970-1971 годах готовилось рождение в Индокитае военного альянса, возникновение оси Бангкок — Пномпень — Сайгон — Вьентьян. Через послов Банкера в Сайгоне и Ангера в Бангкоке инструктировал Вашингтон сателлитов, высказывал заинтересованность в скорейшем образовании военной региональной группировки стран Индокитая.

По мнению официальных лиц США, новый военный альянс должен был служить орудием агрессивной неоколониалистской политики США в Юго-Восточной Азии. Натравливать одни народы Юго-Восточной Азии на другие, заставлять «азиатов убивать азиатов», продолжать агрессию в Индокитае руками своих азиатских сателлитов — таковы были основные «принципы» военного внешнеполитического курса США в Юго-Восточной Азии. Они были нацелены на то, чтобы изолировать и ослабить национально-патриотические силы Индокитая, укрепить марионеточные режимы в этом районе земного шара. Эти «принципы» и находили свое проявление в расширении агрессии США против Камбоджи.

В середине июня 1970 года внимание мировой общественности было привлечено эстафетой экстраординарных «дипломатических» вояжей таиландских и южновьетнамских эмиссаров по странам Индокитая. Так, в Камбодже побывала военная делегация сайгонского марионеточного режима во главе с Нгуен Као Ки. Сайгонские визитеры вели переговоры с властями в Пномпене по вопросам «укрепления отношений и координации совместных военных действий».

Американские и сайгонские политики открыто заявили о том, что войска южновьетнамского режима останутся в Камбодже на неопределенный срок. В одной из телевизионных программ «Лицом к стране» государственный секретарь США У. Роджерс сказал, что война в Камбодже будет продолжаться силами войск [405] Южного Вьетнама при активной американской помощи оружием и финансами. Нгуен Као Ки во время вояжа в Пномпень выразился не менее определенно. Он заявил, что сайгонские войска будут и впредь вести широкие операции на территории Камбоджи и готовы оказаться в любое время и в любом месте.

Центральное разведывательное управление и Пентагон, расширяя подрывные действия против камбоджийских и лаосских патриотов, рассчитывали и на Таиланд как на свой резерв. «Когда война достигает накала, американские транспортные самолеты неизменно доставляют таиландских солдат в районы боевых действий», — признавала «Лос-Анджелес таймс». Эти наемники обучены американскими «советниками», вооружены американским оружием и оплачиваются ЦРУ по ставкам, значительно превышающим солдатское жалованье в регулярной таиландской армии.

Вашингтон приложил за два года, прошедшие после переворота 18 марта 1970 года в Камбодже, немало усилий для укрепления вооруженных сил пномпеньского режима. Американские «советники» взялись за обучение трех тысяч камбоджийских наемников в секретных южновьетнамских лагерях, расположенных в окрестностях Нячанга и Вунгтау. Кроме того, в Южный Вьетнам были направлены из Камбоджи два воинских контингента общей численностью десять тысяч солдат для «приобретения опыта». Один контингент проходил подготовку в училище «рейнджеров» в Дукми и пехотном учебном центре в Ламшоне, вблизи от Нячанга. Другой отряд прибыл в лагерь Чиканг, находившийся в нескольких километрах от камбоджийской границы.

Пентагон и ЦРУ уделяли особое внимание подготовке отрядов, состоящих из представителей национального меньшинства кхмер-кхром. Лагеря для камбоджийских солдат были созданы также и в Таиланде. Под Бангкоком, в лагере Сурин, формировались воинские части из камбоджийских эмигрантов. По американским оценкам, к марту 1972 года пномпенъская армия достигла численности двести двадцать тысяч солдат. (У Сианука до 1970 года было под ружьем менее 35 тысяч солдат.)

В июле 1970 года уже около двухсот пятидесяти кхмеров, как правило, выходцев из мелкой буржуазии, было отобрано «советниками [406] « ЦРУ и переправлено на американских вертолетах на военную базу в Удоне (Таиланд) под названием «Штаб-квартира № 333», а также в секретный лагерь ЦРУ, расположенный в Нижнем Лаосе, поблизости от Паксе. Здесь агенты прошли восьмимесячную подготовку. Американские «советники» обучали их владению оружием, взрывчаткой, выброске с парашютом, обращению с радиоаппаратурой и каргами.

Из агентов, завербованных ЦРУ, было сформировано двадцать небольших отрядов, по двенадцать — тринадцать солдат в каждом. Начиная с марта 1971 года американская разведка стала забрасывать их в северо-восточные районы Камбоджи и главным образом в освобожденные зоны провинций Ратанакири, Мондулькари, Лреавихеар. Вместе с лаосскими наемниками из специальных отрядов ЦРУ, известных под названием «тигры джунглей», камбоджийским агентам была поставлена задача — вести террористические действия в освобожденных районах, подрывать органы местной власти, оборудовать посадочные площадки для приема в будущем новых банд диверсантов.

В мае 1971 года стало известно, что в борьбе с патриотами Камбоджи развертывали подрывную деятельность и другие подразделения, подготовленные американской разведкой. Их называли «белые шарфы». В состав этих частей вошли главным образом горцы из национального меньшинства — кхмер-кхром, завербованные ЦРУ на территории Южного Вьетнама. Замечу, что «белые шарфы» уже использовались американской военщиной во время американо-сайгонского вторжения в Лаос весной 1971 года, а также во время нашествия в марте 1972 года десятитысячной сайгонской группировки в районе провинции Свайриенг.

Для контроля за положением в Камбодже Вашингтон направил в Пномпень группы «специалистов». Большинство из них — это переодетые в штатское военные или сотрудники ЦРУ, пребывание которых в Камбодже было непосредственно связано с расширением вооруженного вмешательства США в дела этой страны.

Некоторые американские военные с «большим опытом работы» в Юго-Восточной Азии настаивали на отправке в Камбоджу нескольких дополнительных групп «советников». Весной [407] 1971 года в штаб-квартире военного командования США в Сайгоне уже действовала так называемая «теневая группа». Она состояла из пятидесяти американских офицеров, непосредственно ведавших военными действиями в Камбодже.

В начале 1971 года в район камбоджийской столицы была переброшена группа американских военнослужащих под командованием полковника Маккинли. Это опровергало неоднократные заявления официальных представителей Вашингтона об «отсутствии на территории Камбоджи американских наземных войск». Сам Маккинли говорил: «У Белого дома — своя политика, а задача нас, военных, — обеспечивать ее выполнение за рубежами США».

Вооруженное вмешательство в Камбоджу щедро финансировалось Вашингтоном, который выделил сначала сорок, а затем двести пятьдесят пять миллионов долларов пномпеньскому режиму. На протяжении первых четырех месяцев 1971 года в Камбоджу в счет этих сумм ежедневно перебрасывались оружие, боеприпасы и продовольствие на американских транспортных самолетах. В течение 1972 года Вашингтон рассчитывал оказывать помощь пномпеньскому режиму в размере 280-300 миллионов долларов.

Американское командование в Южном Вьетнаме снарядило экспедицию из сорока пяти военных и транспортных судов и направило ее по Меконгу и его притокам для оказания поддержки сайгонским частям, действовавшим в Камбодже. Отправляя эту флотилию, заместитель командующего военно-морскими силами США в Южном Вьетнаме контр-адмирал Герберт Мэттьюс издал секретный приказ. Из него следовало, что флотилия должна приблизиться к зоне, прилегающей к шоссейной дороге № 4, и огнем прикрыть операции карателей в этом районе, который в американских военных кругах считали одним из ключевых.

* * *

Агрессивная политика США встречала решительное сопротивление камбоджийских патриотов. «Создание 23 марта 1970 года Национального единого фронта Камбоджи (НЕФК) [408] ознаменовало новый этап в борьбе народа Камбоджи, всех патриотов Индокитая против американской интервенции». Так звучали официальные фразы. Но что за ними стояло, еще не знал никто.

В политической программе Фронта подчеркивалось, что его основными задачами являются сплочение населения Камбоджи, всех политических партий, патриотически настроенных людей в стране и за рубежом независимо от их политической и религиозной принадлежности на борьбу в защиту национальной независимости, мира, нейтралитета и территориальной целостности Камбоджи в ее существующих границах, а также за создание в стране народной, свободной и демократической власти. НЕФК развертывал свою борьбу против американской агрессии во взаимодействии с вьетнамским и лаосским народами.

В Национальный единый фронт Камбоджи входили Крестьянский союз, профсоюзы, Ассоциация демократической молодежи, Ассоциация патриотических преподавателей и интеллигенции, Лига писателей, представители национальных меньшинств и буддийского духовенства, ряд студенческих организаций, действовавших за пределами Камбоджи.

На территории освобожденных районов создавались органы народной власти. В деревнях, уездах, провинциях формировались отряды ополченцев, которые защищали жителей селений и городов освобожденных районов от налетов карателей.

Успешные действия патриотов под Пномпенем, удар по крупнейшему в стране аэродрому Почентонг, умелые операции на дороге № 5, ведущей в Баттамбанг, на дорогах № 7 и № 13 в северо-восточных районах страны говорили о растущей силе и опыте Армии национального освобождения Камбоджи. Борьба камбоджийских патриотов против американской агрессии сливалась с борьбой других народов Индокитая, образовывала единый фронт, отстаивавший право народов Вьетнама, Лаоса и Камбоджи на свободу и независимость. Важную роль играл боевой опыт вьетнамских советников и воинских частей.

В Пномпене Лон Нол, понимая всю сложность положения, искал «полезные контакты». Он «вырос» с генерал-лейтенанта до маршала, но его политический вес упал. В конце 1974 года он видел, что сдержать крушение режима уже было невозможно. [409]

«Камбоджа становится... основным полем сражения индокитайской войны», — констатировала газета «Вашингтон пост». Похоже на то, что именно здесь американские генералы решили взять реванш за свои поражения в Индокитае. В конце ноября 1971 года они предприняли новую массированную интервенцию в Камбоджу силами отборных частей южновьетнамской армии общей численностью в 50 с лишним тысяч человек при массированной поддержке авиации. Руководство всеми операциями против патриотических сил в Камбодже осуществлялось американским штабом в Сайгоне.

Наступление велось тремя колоннами. Первая двигалась по дороге № 7 в направлении города Кратье, который уже почти два года находился в руках камбоджийских патриотов. Вторая — по дороге № 22 к городу Компонгтям. Третья — по дороге № 1 в сторону Пномпеня.

Все три города, на которые наступали сайгонские войска, расположены на берегах Меконга. «Вашингтон пост» писала, что наступление «кладет конец всяким слухам о том, будто камбоджийцы (то есть пномпеньская армия) смогут действовать самостоятельно без южных вьетнамцев, с которыми у них... натянутые отношения» (шовинистически настроенные сайгонские солдаты грабили и убивали мирное население Камбоджи). Отныне, сообщала газета, пномпеньская армия будет действовать лишь в западных районах страны, а за районы восточнее Меконга «ответственность будут нести» сайгонские войска. (Нелишне напомнить, что это как раз те самые участки камбоджийской территории, на которые давно претендовал марионеточный режим Южного Вьетнама.) Вашингтон был готов пойти на раздел Камбоджи, лишь бы укрепить резко ухудшившиеся военные позиции своих приспешников.

Потерпела провал самая крупная операция войск Лон Нола под кодовым названием «Ченла-2 «, предпринятая с целью установить контроль над стратегической дорогой6 между городами Пномпень и Компонгтхам. В ней участвовало около 20 тысяч пномпеньских солдат. Однако эта группировка карателей не только не добилась своей цели, но и сама оказалась в окружении. [410]

Силы Национального единого фронта Камбоджи развернули наступательные операции поблизости от столицы, подвергнув ожесточенным ударам столичный аэродром Почентонг. На рассвете 10 ноября они выпустили по этому аэродрому около 50 ракет и «вывели из строя половину воздушного флота» пномпеньского режима. Сказывалась боевая подготовка вьетнамских военных советников, многие из которых затем были физически уничтожены.

Камбоджийские патриоты начали новое наступление на Пномпень. В первую декаду декабря 1971 года они освободили или осадили целый ряд городов и населенных пунктов на расстоянии в 12-25 километров от столицы. В результате атак 8 декабря Пномпень был в полной изоляции в течение 12 часов. Кольцо окружения сжималось. Попытки лонноловских войск прорвать кольцо терпели неудачу. Ожесточенные бои вспыхнули на южной окраине столицы, всего в 8 километрах от резиденции Лон Нола.

По замыслу пентагоновских стратегов, американо-сайгонское вторжение должно было спасти пномпеньские войска на дороге № 6 от полного уничтожения и отразить непосредственную угрозу камбоджийской столице.

Силам интервентов, по американским данным, противостояли три дивизии патриотов (75 тысяч человек), действовавших к востоку от Меконга. Уничтожить их — такова была главная задача, поставленная штабом генерала Абрамса перед сайгонскими войсками.

Однако развивалась эта операция по вторжению вовсе не так, как рассчитывали ее организаторы. Например, в первые шесть дней наступавшие не смогли даже просто-напросто обнаружить противника. Патриотические части сами отошли на более выгодные позиции, а затем нанесли по растянувшимся колоннам противника неожиданные, тяжелые удары. Старая партизанская тактика: атаковать только в удобное для себя время и с благоприятных позиций. В результате сайгонская колонна в составе более 60 бронетранспортеров и танков, двигавшаяся в направлении Пномпеня, была вынуждена повернуть обратно и отступить к границе. Патриоты продолжали расчленять окруженную группировку. В начале декабря они захватили Барай и [411] другие города, примерно в 100-110 километрах к северу от Пномпеня. 20 тысяч солдат Лон Нола оказались зажатыми на участке дороги длиной всего около 8 километров.

Иными словами, новое вторжение американо-сайгонской военщины в Камбоджу провалилось. Его организаторы не достигли ни одной из поставленных целей. Им не удалось окружить и уничтожить силы освобождения в Восточной Камбодже. Они не смогли предотвратить разгром пномпеньских войск на дороге № 6, не смогли ослабить натиск патриотов в районе столицы. Патриоты перерезали дороги № 3, 4 и 5, соединяющие Пномпень с рисовыми районами страны. Патриоты Камбоджи удерживали боевую инициативу, наращивали удары.

17 апреля 1975 года войска Лон Нола оставили Пномпень. К власти пришел режим Пол Пота — Йенг Сари. В Индокитае и мире рассчитывали, что в Камбодже установится демократическая власть, которая будет строить «новое общество», уничтожая отжившее старое. Оказалось, что режим Пол Пота был способен только уничтожать. Все и всех.

Более трех миллионов человек были убиты из 7,5-миллионного населения страны. В Пномпене — городе с 600-тысячным населением при Сиануке (1970) и 1,5-2-миллионным при Лон Ноле (1975) уже в сентябре 1975 года оставалось лишь 20-30 тысяч человек.

Сианук и Моника в знак протеста из-за убийства их близких родственников, по древнему обычаю, постриглись наголо, находились под домашним арестом.

Следуя образцам китайской «культурной революции», полпотовские временщики осуществляли массовые репрессии в отношении всех истинных патриотов. Жестоким преследованиям и физическому уничтожению подверглись прежде всего представители интеллигенции, студенчества, служащие, буддийское духовенство. Истреблялись целые народности, религиозные группы населения. Полпотовцы осуществляли небывалый по масштабам геноцид в отношении собственного народа. Если за время войны в 1970-1975 годах в Кампучии погибло 600 тысяч человек, то за три года и восемь месяцев правления клики Пол Пота — Йенг Сари было уничтожено, замучено, погибло от голода и болезней около трех миллионов человек. [412]

Советское посольство было разграблено. Оставшихся сотрудников во главе с журналистом Юрием Косинскии заставили вырыть себе могилу, но не казнили, а вместе с другими иностранцами вывезли за пределы Камбоджи. (Юрий был награжден в Москве орденом Красной Звезды.)

Практически все городское население было насильственно депортировано в сельскую местность. Там из горожан и местных жителей сколачивались по китайскому образцу «коммуны» и «трудовые армии» — новые формы концентрационных лагерей. Всех кампучийцев разделили на касты, «категории» людей по степени лояльности режиму. Вместе с частной собственностью была ликвидирована и личная. Деньга были изъяты из обращения, и торговля носила характер натурального обмена. Двери учебных заведений были наглухо заколочены, не работали кинотеатры, телевидение, на всю страну выходил один официозный информационный листок. Население было полностью изолировано от внешнего мира. После освобождения Пномпеня у здания банка, построенного по проекту моего друга архитектора Вана Малевана, я стоял на «горе» денег, так никогда и не побывавших в обращении.

С первых же дней своего существования режим взял курс на подрыв традиционных отношений солидарности народов Индокитая, развязал кровопролитную пограничную войну против Вьетнама. Объектом провокаций стал не только Вьетнам, но и другие соседние с Камбоджей страны. Китайское руководство использовало тогда Камбоджу как орудие для осуществления своих великодержавных, экспансионистских замыслов, направленных против народов Юго-Восточной Азии.» Строилась китайская модель в камбоджийском варианте политического устройства, включавшая массовое уничтожение людей, попрание самых элементарных человеческих прав, доведенные до абсурда социально-экономические эксперименты.

Борьба против антинародной политики режима началась с 1975 года — с первых дней его существования. В декабре 1978 года в одном из освобожденных районов страны на съезде народных представителей был создан Единый фронт национального спасения Кампучии (ЕФНСК). [413]

В конце декабря 1978 года революционные вооруженные силы по призыву ЕФНСК развернули наступление по всей стране. 7 января 1979 года над столицей Пномпенем взвилось знамя ЕФНСК с пятью золотыми башнями — символом древнего кхмерского храма Ангкор Ват. Реакционный режим клики Пол Пота — Йенг Сари пал. 11 января была провозглашена Народная Республика Кампучия. 17 января я был уже в Пномпене в первой группе иностранных журналистов, знакомился с Манифестом Народно-революционного совета, взявшего на себя функции правительства новой Кампучии. Была провозглашена основная цель борьбы народа — строительство миролюбивой, независимой, демократической, нейтральной, неприсоединившейся Кампучии. Были приняты срочные меры по демократизации всех сторон общественно-политической жизни, утверждению в стране подлинного народовластия. Объявлено об отмене репрессивных законов прежнего режима, о гарантировании Народно-революционным советом демократических свобод, свободы вероисповедания, права на труд, на отдых, на образование, равенства всех граждан, уважения их достоинства и личности.

Тотальный геноцид

Как только заходил в Пномпене разговор о старых революционерах Камбоджи, лица моих кхмерских собеседников мрачнели...

...Секретарь ЦК Народно-революционной партии Тусамут бесследно исчез. Был ликвидирован кликой Пол Пота. Старейший революционер Сон Нгок Минь справлен в декабре 1972 года в Пекине. Бывший посол Кампучии в СРВ Сьенан расстрелян кликой Пол Пота в Пномпене. Дипломат Инсивут расстрелян в Пномпене сразу же после своего возвращения из СРВ. Журналист Кхум забит мотыгой в Свайриенге. Погиб и Софим, бывший член Политбюро ЦК Коммунистической партии Кампучии...

Я знал многих из них. Сьенан уезжал в Камбоджу из Ханоя, и я пришел, чтобы проститься с ним.

«Может, не ехать?» — спросил я. [414]

Он не ответил. Уехал...

Сплошной траур в течение более трех лет покрывал землю этой древней страны. Только за первый год нахождения у власти в Пномпене режима Пол Пота было уничтожено свыше 800 тысяч человек. Разумеется, никто не вел точного учета жертвам пномпеньской клики, но большинство международных обозревателей в Индокитае считали, что за три с лишним года в Кампучии уничтожено около трех миллионов граждан. Практически целиком прекратило существование национальное меньшинство чамы — эту народность вырезали поголовно. Даже одного анонимного доноса в охранку было достаточно, чтобы «соансроки» — агенты безопасности — убили человека. Самым распространенным орудием убийств была мотыга. Один из соансроков признавал: «Я убил 2300 человек. И со мной никто не мучился. Я убивал одним ударом мотыги в затылок. Другие приканчивали жертву двумя — и пятью ударами. А потом еще пускали пулю...»

Из документов охранки полпотовского режима, захваченных при освобождении столицы Кампучии, следовало, что, если ее агент не мог лично расправиться с «врагом», он сам подлежал смертной казни. Безжалостная коса смерти вовсю разгуливала от западных до восточных границ Кампучии. Сотни трупов плыли, влекомые течением, по Меконгу и его притоку Бассаку. Расправы над мирным населением начались практически с первых же дней после вступления вооруженных сил Пол Пота в Пномпень 17 апреля 1975 года. Даже детишки, выходившие с цветами встречать части Пол Пота, разгонялись прикладами. Почти все жители столицы были изгнаны из города. Пномпень — один из красивейших городов Юго-Восточной Азии — превратили в огромное кладбище. В те апрельские дни по городу разъезжали китайские джипы. На них были установлены громкоговорители, из которых неслись категорические приказы: «Жители, убирайтесь все из города, немедленно и навсегда. Иначе будете расстреляны». Здания столицы опутывали колючей проволокой.

С тех мрачных дней 1975 года по указке Пекина на кхмерской земле замышлялся чудовищный эксперимент построения невиданного в истории человечества общества без городов, без семей, без [415] личного имущества и даже без достоинства граждан. Начинался «большой скачок» назад, к средневековью, наступило вопиющее попрание человеческих прав. Кампучия превращалась в страну-острог.

Я спросил о том, как зарождалось сопротивление этому антинародному режиму. Мне рассказали, что движение сопротивления началось уже в сентябре 1975 года. Народное восстание вспыхнуло в провинции Сиемреап. Оно было подавлено. Только в одной небольшой деревушке по указанию охранки уничтожили за сутки свыше 300 человек.

В 1976 году повстанческое движение охватило провинции Батгамбанг, Сиемреап, Кандаль. И снова охранка обрушила на поднявшийся народ жесточайшие репрессии. Сжигали селения, расстреливали в семьях повстанцев людей до третьего поколения. Чтобы сыновья и внуки не могли мстить за погибших отцов и дедов.

В 1977 году в ноябре восстание распространилось уже на 8 из 19 провинций Кампучии. А в мае 1978 года были образованы первые освобожденные районы.

«Идеологи» Пол Пота рассылали из Пномпеня циркуляры, в которых предписывалось уничтожать всех инакомыслящих, вырезать лиц вьетнамского происхождения. «Никакой пощады врагам. Милосердие — это тоже преступление».

Сотни тысяч людей пытались искать убежище от репрессий клики Пол Пота во Вьетнаме и Лаосе, в Таиланде. Беженцы, с которыми доводилось мне видеться, говорили, что они уходили порой группами до тысячи человек. Но нередко наталкивались на засады и уничтожались на месте солдатами Пол Пота без суда и следствия. Из каждой сотни, пытавшейся вырваться из тисков режима, выживали лишь единицы. Но все-таки сотни тысяч людей спаслись, уйдя за пределы Кампучии. Вот только одно из их страшных показаний. 43-летний учитель кхмерской словесности, уроженец провинции Свайриенг, рассказывал, что с лета 1975 года его заставили забыть о профессии и работать на рисовом поле. Впрочем, как он заметил, так обходились со всеми представителями кампучийской интеллигенции.

«И мы еще считали, что нам повезло. Ведь большинство представителей интеллигенции уничтожалось полпотовцами». [416]

Солдаты и офицеры проамериканского режима Лон Пола, взятые в плен, расстреливались на месте. Их выводили за пределы города и буквально косили очередями из пулеметов.

«Я лично видел, — говорил учитель, — как в Свайриенге были расстреляны 20 бывших солдат Лон Нола».

Уничтожению подвергались также немощные старики, которые не были способны работать. Их забивали палками или мотыгами под улюлюканье солдат Пол Пота. Этот же учитель рассказывал, что он видел однажды беременную женщину, за юбку которой цеплялись трое детишек. Доведенная до отчаяния женщина (ее дети пухли от голода) украла горсть риса с общинной кухни. Она была схвачена «соансроком», зверски избита, затем ее заставили рыть длинную канаву. Едва отрыв два метра, она потеряла сознание и упала в канаву. Никто не пытался ей помочь. «Соансрок» — солдат безопасности — засыпал живую женщину землей.

Множество подобных историй доводилось слышать, встречаясь с беженцами Кампучии. И за спиной этих преступлений клики Пол Пота — Йенг Сари стоял Китай, вкладывавший ежегодно в этот антинародный режим свыше миллиарда юаней. Более 20 тысяч китайских советников обосновались в Кампучии. Они-то, разумеется, закрывали глаза на все издевательства, которым подвергали полпотовцы не только коренных жителей, но и кампучийцев китайского происхождения. Пекинская пропаганда тогда в 70-х была готова сообщать о репрессиях в отношении лиц китайского происхождения во Вьетнаме и умалчивала об ужасающих расправах в Кампучии. Этот режим рухнул 7 января 1979 года.

Полпотовщина, вышедшая из подполья, проявила себя как самый жестокий, человеконенавистнический военно-политический режим второй половины XX века. Народу Камбоджи с помощью Вьетнама потребовалось почти четыре года борьбы, чтобы свергнуть псевдореволюционную клику Пол Пота. 25 января 1979 года я был на первом митинге — празднике победы на пномпеньском стадионе. В 8 часов утра 21 орудийный залп возвестил о начале митинга. Впервые по радио прозвучал государственный гимн Народной Республики Кампучии. 25 апреля 1979 года 65 тысяч пномпеньпев, те, кто успел вернуться в столицу, [417] впервые за столько лет встречали свой традиционный новый год — Чоулчхнам. В городском театре «Четыре рукава Меконга» прошел первый концерт артистической молодежи.

Победа в Камбодже была достигнута, но полпотовцы ушли в горы и джунгли, создали базы на таиландской территории и продолжали чинить кровавые злодеяния. «Партизанская война» фактически не прекращалась до 1999 года.

Теперь нет Пол Пота и его ближайшего окружения. Порядок, стабилизация установлены огромной ценой, ценой миллионов человеческих жизней. Но отдельные выстрелы еще раздаются в Камбодже.

* * *

Итак, мы побывали на трех фронтах Индокитая: на Вьетнамском, и его флангах — в Лаосе и Камбодже. Но была и еще одна война. С «пятой колонной», с международным гегемонизмом. И на этом фронте опыт народов Индокитая уникален. Он, так сказать, в единственном экземпляре. У нас на Дальнем Востоке (о. Даманский) и в Казахстане (Жаланашколь, Джунгарские ворота) тоже был свой опыт боевого соприкосновения с маоистами, но все-таки он, к счастью, был не тех масштабов. Итак, о вьетнамско-китайской войне в феврале — марте 1979 года. [418]

 

 

Глава XII.
Китай-Вьетнам: Четвертый фронт

Если снова война?

Мы, иностранные журналисты, аккредитованные в Ханое, собрались в отделе печати МИДа Вьетнама. И здесь вновь зазвучало страшное слово: «Война!»

«Надо быть готовыми работать на боевых позициях. Семьям предстояла эвакуация за пределы СРВ, а те, кто может не успеть, должен иметь полную заправку бензина в автомашинах, чтобы дотянуть как минимум до Дананга. Это километров 700 от Ханоя». (Моему сыну Василию было всего восемь лет. Он не собирался уезжать. И даже просил пистолет. Настоящий, конечно! Не дали.)

Запас пищи, одежда... маленькие дети... Говорили о многом. Но разве все предусмотришь, если срочная эвакуация... Если уже сегодня, а не завтра — война. А китайская граница — всего в 140 километрах от Ханоя. Дэн Сяопин заявил, что может позавтракать в Китае, а пообедать уже в Ханое... [419]

После организационных вопросов слово взял полковник госбезопасности СРВ, старый знакомый еще по временам американской войны. Он давно «переквалифицировался» и теперь занимался пограничными вопросами на Севере Вьетнама. Иначе говоря, отношениями с Китаем.

— Как готовился пограничный конфликт? — первый вопрос.

— Кратко немного истории, — начал полковник. — Последние годы приходилось трудно работать с хуацяо (китайскими эмигрантами). Пекин пытался их активно использовать в интересах своей гегемонистской политики. 29 сентября 1977 года заместитель председателя ЦК КПК Дэн Сяопин заявил, что «вопрос о работе среди заморских китайцев надо поднять на повестку дня». И вопрос этот был поднят сначала на специальном совещании по проблемам хуацяо, в котором, по сообщению агентства Синьхуа, приняли участие восемнадцать «заинтересованных» центральных ведомств и организаций КНР, а затем на сессии Всекитайского собрания народных представителей в феврале — марте 1978 года.

В кулуарах и в открытую воспроизводились слова Мао Цзэдуна, сказанные еще в 1959 году на военно-дипломатическом совещании: «Мы должны покорить мир, это — наша цель. Мы должны любыми средствами захватить Юго-Восточную Азию, в том числе Южный Вьетнам, Таиланд, Бирму, Малайзию, Сингапур. Этот район богат сырьем, которое себя с лихвой окупит...»

— При этом, — заметил полковник, — широко известно, что стратегические планы «покорения» планеты разрабатывались в КНР еще в более ранний период. По сведениям, например, американской разведки в канцелярии Мао Цзэдуна в 1953 году была составлена программа действий, рассчитанная на 20 лет. Она предусматривала, например, захват всей Азии к 1965 году. Потом на очереди — Африка. «Отторжение» ее природных богатств должно было привести к «капитуляции» самоуверенную старую Европу. Но этого, как видим, пока не произошло. — Полковник закурил.

— В отношении Вьетнама, других стран Индокитая и всей Юго-Восточной Азии Пекин делал ставку на свою «пятую колонну [420] « — хуацяо, которых насчитывается в регионе примерно 20 миллионов. Значительная их часть занята в промышленности и торговле. Совокупный капитал китайской эмиграции в ЮВА достигал почта 20 миллиардов долларов США. Именно в состоятельной прослойке хуацяо пускали корни и орудовали агенты КНР. Им нужны не только «души», но и содержимое их сейфов — золотые слитки, драгоценности, опиум. Подбираясь к богатствам, китайские разведчики проповедовали те же идеи, что и циньские наместники: «Китай везде, где есть китайцы». А они — представители Пекина — видите ли, будут проводить политику покровительства «зарубежным соотечественникам». Но каким соотечественникам? Пекин проявляет заботу только о тех, кто может принести пользу и нарочито игнорирует судьбу многих сотен тысяч китайских эмигрантов, разбросанных по разным районам мира и подвергающихся эксплуатации. И понятно, почему весной 1978 года китайская пропаганда, подняв кампанию в «защиту хуацяо», пыталась взять под свое «крыло» именно тех китайцев, на которых распространялись законные права правительства Социалистической Республики Вьетнам, проводившего национализацию крупной частной промышленности и торговли в южной части страны, прежде всего в городе Хошимин.

Пекинская операция «наныдяо» входила в силу. Ее поддержали и за океаном, где в различных кругах стали муссировать тему «исхода китайцев», о преследованиях китайских промышленников и коммерсантов во Вьетнаме. Заранее спланированные действия Пекина по оказанию давления на СРВ, в связи с вопросом о якобы «бедственном положении» лиц китайской национальности во Вьетнаме, продолжали принимать все большие размеры. 1 мая 1978 года китайские власти выступили с открытым заявлением о будто бы начавшейся кампании по «преследованию лиц китайской национальности во Вьетнаме».

— Правительство СРВ, — подчеркивал полковник, — не раз предлагало китайской стороне обсудить вопрос о лицах китайской национальности, не отравлять атмосферу, не обострять отношения между странами, не подрывать традиционные связи двух народов. Но Пекин отказывался сесть за стол переговоров. «Вопрос» о хуацяо был нужен для вмешательства во внутренние дела Вьетнама. [421]

Китайцы стали создавать трудности на различных объектах, сооружаемых во Вьетнаме. Поставки необходимых чертежей и машин задерживались. Оборудование приходило некомплектным. Китайские рабочие и инженеры неожиданно уезжали. Все это отрицательно сказывалось на строительстве и сдаче в эксплуатацию необходимых СРВ объектов, тормозило развитие экономики республики.

12 мая правительство КНР приняло решение отменить все поставки оборудования, предоставляемого СРВ. Пекин заявил, что высвобожденные средства будут использованы для трудоустройства лиц китайской национальности, которых Вьетнам якобы «выгнал» из страны. Затем последовали новые акции давления Пекина: он отозвал большую часть технических специалистов, начал затягивать выполнение торговых контактов, односторонне аннулировал ряд соглашений, подписанных правительствами двух государств.

Пекин предпринял также ряд мер, затрагивающих интересы других стран. Так, он стал запрещать или ограничивать транзитные перевозки из Европы через территорию Китая оборудования и материалов для Вьетнама. В отношении поставок из СССР трудности были еще в 60-х годах, во время войны с США. Не доходила военная техника, другие товары. В Хайфонском порту были введены так называемые «белые» и «желтые» дни, чтобы русские и китайцы не «соприкасались»...

Китайское правительство без всяких оснований приняло решение закрыть с 16 июня 1978 года вьетнамские генеральные консульства в городах Куньмин, Наньнин и Гуанчжоу, отдало распоряжение всем сотрудникам консульств покинуть Китай. Все они выехали из КНР 3 июля. Это был серьезный акт, направленный на дальнейшее обострение китайско-вьетнамских отношений. Одновременно Пекин усилил напряженность на границе, подогревал антивьетнамские выступления лиц китайской национальности на территории СРВ.

— Но теперь о самих хуацяо (хоа киеу). — Полковник затушил сигарету, достал из стопки бумаг подборку документов, которые затем были опубликованы в 1979 году во вьетнамской печати и вошли в брошюру, изданную министерством иностранных дел СРВ, «Правда о вьетнамо-китайских отношениях за последние [422] 30 лет». — Партия трудящихся Вьетнама и КПК договорились еще в 1955 году, что ПТВ будет осуществлять руководство над хуацяо, живущими в Северном Вьетнаме, и что они постепенно примут вьетнамское гражданство. Хуацяо в Северном Вьетнаме пользовались теми же правами и имели такие же обязанности, что и вьетнамские граждане. На Юге начиная с 1956 года, хуацяо стали принимать вьетнамское гражданство, чтобы обеспечить себе более благоприятные условия для жизни и работы. Политических и национальных проблем не возникало.

После полного освобождения Юга правительство и народ Вьетнама продолжали четко выполнять соглашение 1955 года в отношении хуацяо на Севере и в то же время должным образом учитывали историческую реальную действительность — а именно присутствие вьетнамцев китайского происхождения на Юге, рассматривали хуацяо в обеих зонах страны как неотъемлемую часть вьетнамского общества. Лица, у которых был тайваньский, гонконгский и другие иностранные паспорта (таких людей немного), а также хуацяо, высланные из Камбоджи кликой Пол Пота и нашедшие приют во Вьетнаме, считались иностранными гражданами.

Однако китайские руководители извратили соглашение 1955 года: они отрицали историческую реальную действительность — присутствие на Юге вьетнамцев китайского происхождения; считали всех хуацяо китайскими гражданами, претендовали на то, чтобы они им подчинялись.

— Под руководством китайского посольства, — говорил полковник, — были созданы организации и шпионская сеть хуацяо во Вьетнаме. Возникли так называемые «союз жителей китайского происхождения, выступающий за мир», «союз прогрессивных китайцев», «ассоциация жителей китайского происхождения за спасение», «ассоциация китайских школьников — патриотов», «единый фронт жителей китайского происхождения», «союз китайцев Бьенхоа». Члены этих организаций должны были выступать против политики вьетнамского правительства, отказываться от воинской повинности, от участия в строительстве новых экономических зон, разжигать национализм среди вьетнамцев китайского происхождения и создать «движение за восстановление китайского гражданства». Они выпускали фальшивые [423] деньги, занимались спекуляцией, взвинчивали цены, чтобы подорвать правительственный план стабилизации и развития экономики Юга Вьетнама. Китайский «анклав» в Хошимине — Шолон с 600-тысячным населением стал пристанищем для посланцев и «нелегалов» из Пекина.

Эти лица и организации распространяли антиправительственные листовки, имели свои программные документы, главная цель которых заключалась в дискредитации мероприятий народной власти, саботаже, подрыве безопасности и общественного порядка в СРВ. Маоистские лазутчики не обошли своим «вниманием» и южновьетнамскую молодежь. В октябре 1976 года с ведома посольства КНР возникла пропекинская организация, которая действовала совместно с нелегальным «патриотическим союзом китайских студентов за границей». Деятельность этих организаций была вскрыта и разоблачена. Их лидеры, члены и сообщники арестованы и дали свидетельские показания органам государственной безопасности СРВ. Достоянием гласности стали факты шпионско-диверсионной деятельности против СРВ. Китай приступил к заброске своей агентуры во Вьетнам еще до начала агрессии США в 1964 году. — Полковник показал несколько инструкций, которые предписывали шпионам оседать в китайских семьях во Вьетнаме, находить удобные прикрытия, «легализоваться» и вести сбор разведывательной информации военного, политического и экономического характера.

— Особенно активное внедрение китайской агентуры велось в пограничных районах, например в провинции Куангнинь, где находятся крупные порты республики Хонгай и Камфа, пролегали важные в стратегическом отношении дороги, где проживали тогда примерно 160 тысяч лиц китайского происхождения.

Шпионские группы обосновались и во втором по величине городе Северного Вьетнама — Хайфоне. Эти группы располагали явочными квартирами, тайниками, поддерживали постоянную связь с «центром» и с китайским посольством в Ханое. Одна из таких активно действовавших явочных квартир, раскрытых органами государственной безопасности СРВ, находилась на центральной хайфонской улице Чан Фу в доме № 54. С весны 1978 года эта явка, как и другие, использовалась в качестве укрытая [424] для провокаторов, организации нелегальной переброски хуацяо на территорию Китая, для закладки тайников с оружием.

— Итак, — говорил полковник, — весной — летом 1978 года Пекин приступил к осуществлению операции «наньцяо». Это была заранее спланированная акция. В течение многих лет агенты Пекина вели тысячи подробных досье на лиц китайской национальности, проживавших во Вьетнаме. Методически велась и психологическая обработка: высказывались угрозы, что скоро якобы начнется «большая война» и того, кто не вернется в Китай, постигнет суровая кара. Почти каждую ночь в дома лиц китайского происхождения приходили таинственные посетители, которые уговорами и запугиванием склоняли людей к отъезду в Китай. Агенты Пекина помогали хуацяо незаконно пробираться к Китаю, а затем сами закрыли границы. Тем самым были вызваны заторы на пограничных пунктах. Китайские провокаторы подстрекали оставшихся без крова людей нападать на представителей вьетнамских органов власти, создавать беспорядки, прорываться в Китай, хотя кроме самих китайцев их никто в пограничной зоне не удерживал. Более 170 тысяч обманутых людей легальными и нелегальными путями покинули СРВ и ушли в Китай. Однако те, кто замышлял операцию «наньцяо», рассчитывали на более существенные результаты.

Во Вьетнаме проживаю свыше 1,2 миллиона лиц китайского происхождения, и «наньцяо «была задумана, как операция по «умерщвлению живого организма без открытого кинжального удара, без прямого подсыпания яда». Предполагалось, что провинцию Куангнинь покинут все жители китайского происхождения, а это означало, что должны были бы прекратить работу лесорубы, что возникнет нехватка рабочих рук во время сбора урожая риса, что из портов Хонгая, Камфа и Хайфона уйдут докеры. Летом 1978 года китайцы отправили в Хайфон и Хошимин два своих парохода, чтобы забрать из СРВ богатых хуацяо. Они так «торопились», что даже «забыли» запросить разрешение на заход в порты СРВ. Было ясно, что Пекин всячески создавал конфликтную ситуацию.

Подготавливая «наньцяо», спецслужбы Пекина бросили в «дело» значительные силы своей агентуры. А это значит — раскрыли [425] карты. Органами государственной безопасности СРВ были разоблачены многочисленные подпольные группы, которые занимались исключительно нелегальной переброской лиц китайской национальности через границу Вьетнама. Такие группы находились и в Ханое, и в Хошимине, и в Хайфоне, и в Хонгае. В Ханое среди таких «проводников» оказался некто Чан Хоат — человек китайского происхождения, в прошлом переводчик бюро агентства Синьхуа во Вьетнаме. Его квартира в доме № 24 на улице Парусов была явкой для курсировавшей между Ханоем и городом Хошимин китайской агентуры.

Пользуясь инструкцией посольства КНР в Ханое, подпольные ячейки создавали целые лаборатории по изготовлению фальшивых документов. Одна из таких контор находилась в пятом квартале города Хошимин по улице Нгуен Ти Тхань, в доме № 475/2. Известно, что этот пятый квартал старого Сайгона был некогда одним из основных пристанищ китайской мафии. А это значит, что агенты разведки не брезговали услугами уголовных элементов.

— Какая судьба, — спросил я полковника, — уготована тем китайцам, которые попались на уловки и вернулись в Китай?

— Тысячи людей содержались в специальных лагерях и подвергались разносторонней проверке. Примерно 20 тысяч лиц из числа бывших уголовников, деклассированных элементов и выходцев из буржуазных семей проходили специальную шпионскую подготовку и готовились к нелегальной заброске во Вьетнам и другие страны Юго-Восточной Азии. Хуацяо зачислялись в «черные дивизии», разведывательные подразделения, дозорные группы. Многие тысячи обманутых людей, главным образом, не способных по возрасту или по состоянию здоровья к трудовой деятельности, содержались в лагерях в пограничных с Вьетнамом районах. Их подстрекали к нелегальному возвращению во Вьетнам. Чтобы затем сказать: Вьетнам к себе инвалидов не пускает. Или во Вьетнаме китайцев так бьют, что они становятся инвалидами?

Тем, кто оставался вести подрывную деятельность в СРВ, выдавалось 10 тысяч вьетнамских донгов. Дополнительную плату диверсанты получали за уничтожение техники, взрывы на дорогах, в складских помещениях, за нападения в открытом море на [426] шаланды и джонки вьетнамских рыбаков. После возвращения в Китай шпиону была обещана выплата 5 тысяч юаней.

Экономические диверсии и военные провокации, шпионаж и террор, шантаж и клевета — такой набор подрывных методов применял Пекин в своей открытой и завуалированной деятельности, направленной против соседнего Вьетнама — страны с тем же, что у Пекина, социально-общественным строем. Так возникла новая военно-политическая конфронтация внутри мировой социалистической системы.

Провокации на границах

С начала августа 1978 года, с тех пор как начались переговоры на уровне заместителей министров иностранных дел Вьетнама и Китая по вопросам, касающимся проживающих в СРВ лиц китайской национальности, власти КНР усилили военные провокации против СРВ.

Первые вылазки начали систематически совершаться с 1974 года. В 1975 году насчитывалось 294 случая вторжения на вьетнамскую территорию вооруженных китайских отрядов. В 1976 году количество нарушений границы СРВ достигло уже 812, в 1977 — 873, в 1978 — 2175. В январе 1974 года китайские вооруженные силы оккупировали архипелаг Хоангша (Парасельские острова). В 1978 году действия китайских войск, посягавших на территориальную целостность СРВ, активизировались с каждым днем.

Опасность нависла и над юго-западной границей Вьетнама. Пекин, превративший Кампучию в плацдарм для разжигания военного конфликта на юго-западной границе СРВ, стремился зажать Вьетнам в огненных тисках, воспрепятствовать залечиванию ран, нанесенных агрессией американского империализма, всячески подрывал международный престиж и вредил развитию связей республики с другими государствами Юго-Восточной Азии. Шпионаж, военные провокации, экономические диверсии, угрозы «проучить строптивый Вьетнам», призывы к хуацяо покидать территорию СРВ — все эти подрывные методы оказались в арсенале спецслужб Пекина. Так шла подготовка к войне. [427]

 

Из сообщений командования ВНА. 10, 15 и 23 августа 1978 года спецслужбы Пекина направили сотни китайских рыболовецких судов в территориальные воды Вьетнама в районы островов провинций Куангнинъ, Тханьхоа, Нгетинь, Бйньчитхиен, препятствовали нормальному труду вьетнамских рыбаков и угрожали безопасности Вьетнама. Китайские военные самолеты нарушат воздушное пространство Вьетнама в провинциях Куангнинь и Каобанг...

Я находился на пограничном контрольно-пропускном пункте Баклуан близ города Монгкай (провинция Куангнинь). Из громкоговорителей, установленных на китайской стороне, раздавался клокочущий голос диктора, прерываемый бравурными маршами.

— 8 августа, — рассказывал начальник КПП капитан Тоан, — с раннего утра громкоговорители стали изливать потоки клеветы на Вьетнам. Провокаторы подстрекали тысячи лиц китайской национальности, собравшихся здесь после закрытия Китаем границы, напасть на вьетнамских пограничников. Тон задавали сотни заранее подготовленных китайцами хулиганов. Неожиданно они набросились на пограничников и медицинских работников, стали избивать их дубинками и железными прутьями. Тысячи людей были угнаны в тот день китайскими властями на свою сторону. Но зачем? Чтобы устроить их на работу, обеспечить им обещанную «зажиточную жизнь»? Отнюдь нет, — продолжал капитан. — 25 августа подобная провокация произошла на КПП «Хьгунги» ("Дружба") в Лангшоне, 26 августа — в Лаокае.

...С пограничного поста хорошо просматривался палаточный лагерь, разбитый китайскими военнослужащими на берегу реки у моста Баклуаи. Там содержались сотни лиц китайской национальности. Их теперь готовили к обратной отправке во Вьетнам. На берегу пограничной реки — десятки плотов, других переправочных средств.

— Но этим людям во Вьетнам дороги нет, — говорил офицер. — У нас есть неопровержимые доказательства, что среди них немало агентов китайской разведки, специально подготовленных диверсантов, шпионов, провокаторов. Напряженность в пограничной зоне осенью — зимой 1978 года нарастала буквально с каждым днем. [428]

 

(Записи из блокнота). Вторник. 24 октября. В пограничных районах провинции Хоанглиеншон китайские отряды совершили разведывательные рейды в глубь вьетнамской территории, похитили шесть вьетнамских граждан.

Четверг, 22 декабря. Китайские власти в одностороннем порядке прекратили перевозки пассажиров и грузов по международной железнодорожной линии, связывающей Вьетнам и Китай. Причиной этого, по словам китайских чиновников, стало то, что «пограничный участок железной дороги на территории Китая серьезно поврежден и опасен для вождения составов». Это был всего лишь предлог для прикрытия антивьетнамской политики Китая.

Четверг. 28 декабря. Китайские провокаторы во время вооруженного полета на деревню Лунгной провинции Каобангубили вьетнамского пограничника...

Воскресенье. 31 декабря. Журналисты и дипломаты, собравшиеся для встречи нового года в ханойском ресторане «Бохо» на берегу озера Возвращенного меча, считали, что война неизбежна. Расхождения были лишь в вопросе о сроках начаю китайского вторжения... Называлась даже возможная дата: середина февраля 1979 года.

Понедельник, 8 января 1979 года. В три часа утра китайская моторная баржа водоизмещением в 40 тонн углубилась в территориальные воды Вьетнама в районе острова Чако уезда Монгкай. Вьетнамские пограничники потребовали от китайцев немедленно покинуть территориальные воды СРВ. В ответ раздались выстрелы. В И часов к барже присоединились два китайских военных корабля. Не напоминали ли эти действия тонкинскую операцию ЦРУ?

Суббота, 13 января. В пять часов утра китайские налетчики вторглись на 500 метров на территорию уезда Монгкай. Убит один рабочий, двое других тяжело ранены. Налетчики увели с собой на территорию Китая работницу лесного хозяйства. В восемь часов утра китайские солдаты обстреляли грузовик и ранили четырех вьетнамцев.

Суббота, 27 января. В этот день, когда отмечалась 6-я годовщина Парижского соглашения о прекращении войны и восстановления мира во Вьетнаме, маоистские провокаторы открыли огонь [429] из стрелкового оружия по пограничникам и мирным жителям провинции Хоанглиеншон. Трое пограничников были ранены...

Воскресенье, 28 января. Обнаружено скопление китайских военных в районе Монгкая, в провинции Куангнинь. Они разбросали тысячи листовок. Провокаторы бросили несколько гранат. Обстреляна монгкайская фарфоровая фабрика.

Понедельник, 29 января. Более 150 китайских солдат вторглись на территорию СРВ в районе ворот «Хыунги» («Дружба «), в провинции Лангшон. В 10 часов 30 минут налетчики открыли минометный и автоматный огонь. Несколько вьетнамских бойцов ранено. Пограничники СРВ были вынуждены предпринять контратаку и выбить провокаторов с вьетнамской земли.

Вторник, 30 января. Во время Тэта — традиционного нового года по Лунному календарю, отмечающегося как в Китае, так и во Вьетнаме, пекинские провокаторы не прекращали вооруженные вторжения, обстреливали вьетнамское население вдоль всей протяженности границы. На горных перевалах, в районах пограничных проходов значительно увеличилось количество китайских громкоговорителей. Провокаторы по нескольку раз в сутки повторяли «радиопрограмму», цель которой — запугивать население предстоящей войной и наказанием «неблагодарного Вьетнама».

Если проанализировать характер вылазок военщины, то становилось ясно: провокации координировались единым центром. Подрывные действия велись в пограничной зоне по такой схеме: налетчики, как правило, в предрассветное время стремились захватить господствующие высотки, с которых получали возможность вести не только наблюдение за вьетнамской территорией, но и подвергать обстрелу мирных жителей и пограничников СРВ. Затем, встретив решительный отпор, нарушители границы откатывались на свою территорию.

В январе впервые подвергся обстрелу провинциальный центр — Лаокай. В ходе вторжений китайцы уже использовали воинские подразделения численностью до полка. Пекинские власти сосредоточили несколько десятков тысяч хуацяо, выехавших из Вьетнама, с целью отправить их обратно в СРВ для провоцирования беспорядков и мятежей. Облеты вьетнамской территории авиацией КНР происходили ежедневно. Вблизи границы размещались радарные установки. [430]

В течение января с китайской территории запускались воздушные шары. Влекомые северными ветрами они пересекали границу Вьетнама. С шаров рассеивались тысячи листовок. Текст листовок подготовлен спецслужбами, органами психологической войны. Значительно участились провокационные действия китайского военно-морского флота. Обстрелы территории СРВ неоднократно вела крупнокалиберная артиллерия. Китайские военные устраивали на территории СРВ засады, захватывали вьетнамских пограничников и кадровых работников, которых затем пытались представить как нарушителей границы.

В район вьетнамско-китайской границы подтягивались воинские подразделения КНР. Из достоверных источников было известно, что китайцы держали здесь под ружьем около миллиона солдат. Явно шла подготовка к войне.

31 января вдоль Вьетнамо-китайской границы к 13 часам по ханойскому времени отмечалось некоторое затишье. Но не затишье ли это перед очередным, еще более тяжелым, боем? Разведка донесла: вторжение произойдет 14-17 февраля.

 

Воскресенье, 4 февраля. В 5 часов 30 минут провокационному налету подверглись пограничные районы провинции Лангшон. Под прикрытием орудийно-пулеметного огня более двухсот китайских солдат углубились на несколько сот метров на вьетнамскую территорию в секторе Шосау. Бандиты вырубили лесопосадки и вернулись назад.

Вторник, 6 февраля. Китайские налетчики, численностью до роты, атаковали пограничный пункт, на котором находились 13 вьетнамских бойцов. Три солдата убиты, шесть ранено и четыре вывезены в Китай. Пограничный пункт разрушен. Это — первый случай в провинции Лайтяу, когда китайские нарушители границы уничтожили всю пограничную заставу, убили, ранили и насильственно захватили вьетнамских бойцов.

Одиннадцать дней спустя на рассвете 17 февраля 1979 года китайская военщина начала агрессию против СРВ.

Момент нападения на Вьетнам выбран был не случайно. Пекин завершил психологическую военно-политическую подготовку, провел дипломатическую разведку. Дэн Сяопин побывал в Вашингтоне и Токио, где рассыпаемые в адрес Вьетнама угрозы не получили должного отпора. В действиях США и Японии [431] политические эксперты усматривали позицию явного пособничества. И Вашингтону, и Токио был с ряда сторон выгоден вьетнамо-китайский конфликт. Для пекинских властей благоприятные позиции создавали китайско-японский договор, установление дипломатических отношений с США. Уступки, сделанные американцами по тайваньской проблеме, позволили КНР снять часть войск и перебросить на вьетнамскую границу. Милитаристский кулак Китая был готов к удару.

Китай желал наказать Вьетнам за падение полпотовского режима в Камбодже, прощупать силу пограничной обороны, а если удастся, то и дойти до Ханоя, высказать еще раз территориальные претензии на Парасельские острова — архипелаги Чыонгша и Хоангша. Китай их считает своими, Вьетнам — своими.

Справка для информации и размышлений

В колониальные времена оба архипелага принадлежали Французскому Индокитаю. Там были выставлены охранные гарнизоны из вьетнамских солдат. В 1927 г оду на Чыонгша судном «ДеЛанессан» была доставлена французская разведочно-поисковая партия. В 1930 году с прибытием сторожевого корабля «Ля Малисьез «архипелаг официально перешел во владение Франции. В 1933 году после экспедиции, предпринятой тремя французскими судами, Франция объявила об окончательном установлении своего владычества над Чыонгша и Хоангша. Затем Чыонгша был присоединен к вьетнамской провинции Бариа, и на острове Тхайбинь (ИтуАба) была сооружена метеорологическая станция.

В 1951 году на Сан-францисской конференции был подтвержден суверенитет Вьетнама над Чыонгша и Хоангша. Несколькими годами позднее, когда Франция осуществляла вывод своего экспедиционного корпуса, сайгонское правительство учредило на Хоангша и Чыонгша свои органы власти.

С 1961 года архипелаг Хоангша административно был включен в состав провинции Куангнам и стал называться общиной Диньхай под юрисдикцией Республики Вьетнам. Вьетнам осуществлял контроль, вел разработки и эксплуатацию природных ресурсов на архипелагах Хоангша и Чыонгша (архипелаги кораллового происхождения. Богаты полезными ископаемыми. Там обнаружены значительные запасы нефти, газа, фосфаты). В своем заявлении от [432]

30 декабря 1978 года представитель Министерства иностранных дел СРВ еще раз подтвердил, что архипелаги Чыонгша и Хоангша — неотъемлемая часть территории Вьетнама.

* * *

— Китай планомерно шел к войне с Вьетнамом, — продолжал полковник. — В тяжелые военные годы американской агрессии Китай предавал Вьетнам. Даже американский генерал М. Тэйлор отмечал, что пекинское руководство было готово «сражаться против Соединенных Штатов до последнего вьетнамца» с тем, чтобы затем заполнить вакуум и аннексировать Вьетнам.

Профессор Джексонского университета Р. Хагер, который во время войны США служил в качестве офицера разведки ВВС США во Вьетнаме, утверждал, что поданным воздушной и наземной разведки Китай присваивал себе самое лучшее оружие, следовавшее транзитом через КНР. К китайцам, в частности, попадали ракеты, необходимые вьетнамской армии для отражения налетов американской авиации. Эти действия показали, отмечал Р. Хагер, что Китай предавал Вьетнам, а не оказывал ему «щедрую бескорыстную помощь».

Китай всячески препятствовал борьбе вьетнамского народа против попыток США сорвать Парижские соглашения. И не поэтому ли, как писала американская «Крисчен сайенс монитор», пекинские дипломаты советовали США не выводить свои войска из Юго-Восточной Азии?

Провал стратегических планов в Кампучии, освобождение страны 7 января 1979 года подтолкнули маоистов на новые кровавые преступления. 17 февраля 1979 года примерно в 4 часа утра 600-тысячная китайская армия атаковала с севера по всему 1400-километровому фронту Социалистическую Республику Вьетнам.

* * *

Пускаясь на военную авантюру, Пекин проявил себя как наследник великоханьского гегемонизма, рассчитывал унизить Вьетнам, изменить его политический курс, запугать Лаос, оказать [433] поддержку недобитым полпотовским бандам в Кампучии. Таковы были три главные цели агрессии Пекина против Вьетнама.

Месяц полыхала война, закончившаяся военным и политическим поражением Китая. Был уничтожен каждый десятый китайский солдат из 600-тысячного корпуса нападавших. В ходе агрессии обнажился облик интервентов. За период вторжения с 17 февраля по 18 марта 1979 года китайские налетчики убили и ранили сотни вьетнамских детей, вырезали целые семьи. Всю войну я провел на китайско-вьетнамской границе. (За репортажи я был удостоен премии Союза журналистов СССР.) И вот мои свидетельства очевидца.

Убийство 43 женщин и детей в Тонгтюке. Сожжение 27 человек в Лунпакве (провинция Каобанг)... Я перелистывал вновь и вновь записи о Сонгми и Танлапе. Выстраивалась зловещая цепь преступлений японских фашистов, французских колонизаторов, американских агрессоров, полпотовцев, пекинских гегемонистов против вьетнамского народа. Приведу лишь некоторые данные, свидетельствующие о злодеяниях китайских налетчиков. Они стерли с лица земли 164 вьетнамские деревни, уничтожили двадцать пять шахт, 55 промышленных предприятий из 68, которые подверглись нападению. Пострадали важные в экономическом отношении рудники, где добывались апатиты и олово, разрушены текстильная фабрика в Лаокае, завод по производству анисового масла в Лангшоне, почти полностью была выведена из строя транспортная сеть в северных районах СРВ, повреждены мосты, ирригационные сооружения, десять гидроэлектростанций и крупных насосных станций; минами подорвано железнодорожное полотно на протяжении 90 километров. Китайцы уничтожили или забрали с собой 500 автомашин, 20 тысяч буйволов, лошадей и коров, подожгли 34 лесных массива, в результате чего пострадали многие тысячи гектаров леса в Лайтяу, Хатуене, Каобанге, Куангнине и Лангшоне.

Агрессия Китая совершалась в период весеннего сева, и в северных районах СРВ крестьянский плуг не смог обработать свыше 85 000 гектаров земли. Интервенты грабили население, забирали рис и другое продовольствие, домашнюю утварь, вывозили даже оконные рамы и двери. В шести провинциях [434] СРВ было уничтожено 45 тысяч домов в деревнях, свыше 600 тысяч квадратных метров жилой площади в провинциальных городах. 350 тысяч человек остались без крова. Разрушено 32 профессионально-технических училища, более 900 школ: 180 тысяч учеников не посещали занятий. Разграблено имущество 428 больниц, медицинских пунктов и аптек. Пострадали многие пагоды, храмы и исторические памятники. Разрушен музей Пакбо, в котором хранились экспонаты, рассказывающие о революционной деятельности первого президента Вьетнама Хо Ши Мина.

7 марта 1979 года убыло и в нашем журналистском кругу. В Лангшоне был убит коллега, товарищ и друг, японский журналист Исао Такано{45}, (У меня хранится фотография, где мы в Пномпене. На снимке трое: Исао, Рох Самай и я. Теперь я остался один...) Снайперская пуля пробила правый висок Исао. Я был одним из последних, кто видел Такано во фронтовой зоне, вывозил тело в автомобиле...

... Горечь утрат. Прощаясь с Такано, я невольно вспомнил военный июль 1967 года, когда американский воздушный пират обстрелял советский теплоход «Туркестан» в северовьетнамском порту Камфа. Во время налета погиб тогда дальневосточный моряк боцман Николай Никитович Рыбачук. Я позволю себе эту аналогию...

Китайские агрессоры, как и их американские предшественники, встретили решительный отпор вьетнамского народа.

...Утром 19 марта 1979 года на ханойском корпункте «Известий» раздался звонок. Дежурный из отдела печати МИД СРВ сообщил, что в 14 часов в помещении международного клуба состоится пресс-конференция, которую проведет генерал Као Ван Кхань, заместитель начальника штаба Вьетнамской Народной армии. Он проанализирует итоги военного положения с 17 февраля по 18 марта 1979 года.

Пожалуй, еще никогда прежде ханойский международный клуб не знал такого количества собравшихся здесь иностранных журналистов. Было известно, что прибыли в СРВ и лица, называвшие [435] себя нейтральными корреспонтами, но в той или иной мере связанные с американскими и пекинсккими спецслужбами.

Генерал открыл пресс-конференцию, дал политическую оценку китайской агрессии, подчеркнул, что интервенты численностью 600 тысяч солдат, поддерживаемые танками, артиллерией, вторглись во Вьетнам по всей протяженности границ.. Эта агрессивная война представляла собой новый шаг в реакционной политике пекинского руководства и подготавливалась в течение нескольких лет. Ее цель — ослабить и аннексировать Вьетнам, проложить путь для завоевания всех стран Индокитая и Юго-Восточной Азии.

Вьетнамские пограничники, региональные силы, народные ополченцы, все население пограничных районов встали на защиту Родины и без введения в действие главных сил регулярной армии СРВ нанесли тяжелые поражения агрессорам. За тридцать дней и ночей исключительно ожесточенных боев были выведены из строя 62 500 солдат интервентов (каждый десятый), уничтожены три полка и 18 батальонов противника, подожжены 550 военных машин, из которых 280 танков и бронетранспортеров, разбиты 115 орудий и минометов, захвачено большое количество оружия и боеприпасов. Взято в плен много вражеских солдат.

Один из западных корреспондентов попросил уточнить количество взятых в плен китайцев. Генерал Као Ван Кхань указал в сторону американской телевизионной группы и ответил: «Спросите их. Они посетили только один лагерь и насчитали в нем 104 пленных».

Корреспондент «Франс Пресс» Ж.-П. Галуа поинтересовался причинами медленного продвижения китайских войск, которые смогли углубиться лишь на 10-50 километров на вьетнамскую территорию. Затем, основываясь на своих собственных наблюдениях и анализе событий, он признал, что вторжение во Вьетнам обернулось для Пекина разгромом в военном и политическом плане.

При нападении на Вьетнам в феврале 1979 года китайское командование использовало примерно те же 30 горных проходов и перевалов, через которые в древние времена на протяжении [436] многих столетий китайские захватчики устремлялись в долину Красной реки. В расчет маоистов входило за трое-четверо суток «морем китайцев» смыть вьетнамские пограничные заставы, без значительных потерь захватить провинции Хоанглиеншон с центром Лаокай, Лангшон и Каобанг. Пекинское руководство планировало, что в пограничных районах, где уже многие годы насаждалась китайская агентура, будут спровоцированы мятежи малых народностей. Они восстанут и потребуют отделения от СРВ. Затем китайцы зальют кровью вьетнамскую землю и приступят к своей политике диктата, претендуя на исконные вьетнамские земли. СРВ откажется от своих политических позиций.

Но агрессоры проиграли по всем статьям. Продвижение в среднем не превышало двух-трех километров в сутки. «Волны китайцев» откатывались перед вьетнамской твердыней. Пограничники, региональные войска и народные ополченцы приняли бой и вынудили агрессоров отступить. Китайцы бросили в бой более двадцати армейских дивизий, и каждый десятый солдат остался лежать на земле Вьетнама, не проникнув и на 50 километров в глубь территории СРВ.

Генерал Као Ван Кхань, называя эту цифру — 50 километров, — учитывал самые глубокие районы проникновения китайских диверсионных групп на территорию Вьетнама. Основные маоистские воинские части смогли пройти лишь до Фолу, что лежит в 34 километрах от границы, а в некоторых зонах, как, например, в провинции Куангнинь, наступление интервентов захлебнулось на пограничных рубежах. Больше всего китайцы опасались попасть в окружение и ловушки в горах. Но постоянно попадали.

Не оправдался и расчет на мятежи национальных меньшинств. Китайская агентура была разоблачена. Она выявлялась органами государственной безопасности, пограничниками при взаимодействии с местным населением. Многонациональный вьетнамский народ подтвердил силу и прочность своего единства.

— В Пекине тщетно надеялись, — подчеркивал генерал, — что агрессия против Вьетнама будет своеобразным блицкригом и мировая прогрессивная общественность не успеет развернуть [437] решительные действия протеста. Все, кому дороги идеалы мира, решительно встали на борьбу с опасностью, нависшей над Вьетнамом. Более того, вероломство, сговор Китая с милитаристскими империалистическими кругами открыли глаза даже тем, кто надеялся на «здравый смысл», который когда-либо пробудится у лидеров Китая. Агрессия Китая против Вьетнама отбросила все иллюзии. Международное движение протеста развертывалось даже быстрее, чем во время агрессии США.

После 18 марта пекинские гегемонисты пытались удержать опорные пункты на территории, исторически принадлежащей Вьетнаму. Еще в двадцати пунктах Вьетнама в мартовские дни 1979 года находились китайские части численностью от роты до нескольких батальонов. Эти опорные пункты Китай рассчитывал использовать для нового агрессивного броска.

— Вьетнамскому народу дорога каждая пядь родной земли, — говорил генерал Кхань. — И врагу не удастся отторгнуть ни клочка нашей территории. Мы должны хранить бдительность во всех отношениях и быть готовыми дать отпор агрессорам, если они не откажутся от своих экспансионистских целей.

Но не следовало думать, что потерпев поражение весной 1979 года, пекинское руководство откажется от своих гегемонистских планов. Из Пекина не прекращались новые угрозы преподнести «второй урок» Вьетнаму. Вдоль всей границы наращивались воинские контингенты, перебрасывались танковые части и артиллерийские дивизионы. В некоторые дни в пограничные районы прибывали по 800 грузовиков маоистов. На аэродромы, расположенные вблизи от Вьетнама, подтягивались авиационные соединения. Свыше 15 пехотных дивизий КНР были развернуты в районе границы. В тыловых районах расквартированы шесть китайских армейских корпусов. Таким образом, обстановка вдоль всей вьетнамо-китайской границы продолжала оставаться напряженной. Здесь, во Вьетнаме, я вспомнил об аналогичном положении на советско-китайской границе в 1969 году. [438]

Мосты воспоминаний и аналогий. Им было двадцать

Семипалатинская область. Здесь, в 10 километрах восточнее населенного пункта Жаланашколь, по гористой пустынной местности проходит советско-китайская граница. И днем и ночью несли боевую вахту советские пограничники, готовые в любой момент дать решительный отпор провокационным вылазкам строптивого соседа.

Именно в этом районе с 9 по 12 августа 1969 года дозоры советских пограничников обнаружили, что к границе скрытно подтягивались китайские регулярные воинские подразделения. 12 августа на китайском посту Теректы находилось несколько войсковых подразделений, велось усиленное наблюдение за нашей территорией. К рассвету 13 августа у нашей границы было сосредоточено уже до 150 вооруженных маоистов. Советские пограничники видели, как на той стороне велись работы по наведению линий связи. Утром 13 августа три группы китайских военнослужащих, по 10-12 человек в каждой, нарушили советскую государственную границу и углубились на советскую территорию.

Наглая выходка маоистов не застала советских пограничников врасплох. Стремясь предотвратить осложнение обстановки, они не раз давали предупредительные сигналы, даже вызывали на встречу представителя пограничной охраны КНР. Однако маоисты уклонились от встречи, пренебрегли предупреждениями. Проникнув на 700 метров на нашу территорию, нарушители пытались закрепиться на ней, открыли огонь.

Наши пограничники предприняли ответные действия. Завязался бой, который длился более часа. Китайские провокаторы попытались подтянуть в район боя еще две группы военнослужащих численностью 60-70 человек. Но часовые наших границ под руководством подполковника П.И. Никитенко отбросили маоистов с советской территории. На поле боя остались лежать трупы провокаторов, автоматы, карабины, пистолеты, ручные противотанковые гранаты, даже две кинокамеры и несколько фотоаппаратов. Двое китайских военнослужащих — нарушителей государственной границы СССР были задержаны. [439]

В Политическом управлении пограничных войск мне сообщили о некоторых подробностях боя в районе населенного пункта Жаланашколь: в 7 часов 50 минут (местное время) 13 августа нарушители заняли господствующую высоту в районе границы и в 7 часов 55 минут открыли огонь. «Выбить нарушителей! — таков был приказ пограничникам. Одними из первых прорвались на скалистую высоту рядовой В. Рязанов и сержант М Дулепов. Ведя непрерывный огонь из автоматов, забрасывая налетчиков фанатами, они обеспечили захват высоты. Даже будучи тяжело раненными, они продолжали вести бой. Когда Дулепов потерял сознание, его вынесли с высоты под огнем ефрейтор А. Свистунов и рядовой Н. Шеплепов.

Пограничники во главе с капитаном П. Теребенковым и старшим лейтенантом В. Ольшевским скрытно обошла высоту. Они воспрепятствовали своим огнем подходу новых подразделений, отбросили нарушителей за линию государственной границы. В бою оба офицера были ранены, но продолжали оставаться на огневых позициях.

Пример мужества показал экипаж бронетранспортера под командованием заместителя начальника заставы младшего лейтенанта Владимира Пучкова. Офицер получил ранение, но по-прежнему руководил боем. Его боевая машина — БТР прорвалась в тыл нарушителей, огнем подавила сопротивление. До конца сражения раненый водитель бронетранспортера Виктор Пищулев не оставил управление машиной.

Исключительно решительно и смело действовала группа лейтенанта Евгения Говора. Именно пограничниками Е. Говора были задержаны два вооруженных нарушителя.

Рядовой В. Дедунов прикрывал огнем действия капитана П. Теребенкова. Когда офицер был ранен, первую помощь командиру оказал рядовой В. Малахов. Огнем из автомата рядовой В. Дедунов отсек группу китайских военнослужащих. Этим он спас жизнь рядовому В. Труфанову и сержанту Н. Исачкову.

Тактически грамотно, инициативно действовал экипаж БТР, в котором находились сержант Г. Орищенко, наводчик В. Кондаков, механик-водитель рядовой В. Ульянов. Чтобы ввести в заблуждение налетчиков, БТР произвел обманный маневр, затем [440] незаметно спустился в лощину, зашел во фланг нарушителям и огнем из пулемета преградил им путь к отходу.

Умело и активно действовал экипаж бронетранспортера в составе младшего сержанта А. Мурзина, механика-водителя В. Слепова, наводчика рядового В. Заварницына. Пограничники огнем прижали нарушителей к земле и нескольких уничтожили. Меткими выстрелами В. Заварницына был сражен китайский гранатометчик, пытавшийся подбить бронетранспортер.

Оценку действиям советских пограничников просто, по-солдатски дал раненый в бою рядовой В. Кирпичев: «Я не видел ни одного нашего человека, который бы испугался опасности или отступил. Ребята — просто молодцы!»

Наглая провокация, как об этом сообщалось в ноте МИД СССР Министерству иностранных дел КНР от 13 августа, окончилась провалом. Нарушители государственной границы СССР были разгромлены и выброшены с нашей территории.

В марте 1969 года совершили серию вооруженных провокаций на границе с СССР — на острове Даманском для того, чтобы умышленно создать обстановку антисоветского психоза перед IX съездом КПК. Августовская провокация понадобилась Пекину перед созывом сессии Всекитайского собрания народных представителей, которая, как и IX съезд, должна узаконить антисоветский курс пекинского руководства.

Провокации на границе с СССР должны, по расчетам Пекина, накалить обстановку в стране, отвлечь внимание народа от внутренних трудностей и, в частности, создать нужный маоис-там политический климат для расправы со всеми инакомыслящими в Синьцзян-Уйгурском автономном районе, население которого оказывало растущее сопротивление великоханьскому шовинизму.

...Паренек в лихо надвинутой зеленой фуражке, в очках, Валерий Кондаков — один из ближайших друзей Миши Дулепова. Они вместе штурмовали сопку у «Каменных ворот». Миша карабкался по кручам, укрываясь от бандитских пуль нарушителей, Валерий поддерживал атаку пограничников пулеметным огнем из бронетранспортера.

— Бой был нелегким, — вспоминал Валерий. — Нарушители окопались на сопках и вели прицельный огонь. Вдруг кто-то постучал [441] к нам в БТР. «Валер, тебя спрашивает сержант Дулепов», — позвал меня водитель В. Ульянов. — «Где он?» — «Здесь, у БТР».

«Миша, где ты?» — позвал Валерий, высунувшись через боковой люк. Но Дулепова уже не было. Он бежал с атакующей группой, так и не успев, видимо, что-то сказать другу.

Прикрывая товарища, Валерий открыл огонь по вершине сопки. Очередью он снял сразу два расчета гранатометчиков.

— Все будет так, как и должно быть, — повторил он любимую дулеповскую поговорку, привезенную другом сюда, в казахскую степь, с берегов далекой Камы.

Миша был ранен в плечо. Еще в самом начале атаки. Но он продолжал идти вперед.

— Врешь, мы дойдем. Все равно дойдем, — повторял пограничник, карабкаясь по скалистой сопке.

— До вершины оставалось метров пятнадцать, — вспоминал младший сержант М. Бабичев. — Миша был рядом. Он кинул две гранаты, снял кольцо третьей... В этот момент две пули с соседней сопки сразили Мишу. Он успел кинуть фанату.

— Славный был парень, прекрасный друг, — протирая задумчиво очки, говорил Валерий Кондаков. — Мы ведь друзья детства. Вместе учились в школе. Жили в поселке Сылва, что в 50 километрах от Перми. Работали на стекольном заводе. Миша часто приходил ко мне. Он мог часами просиживать, смотрел, как я рисую. Однажды и он сел за мольберт. Получилось неплохо. Здесь, в части, мы уже рисовали вдвоем.

— Он хорошо пел, играл на гитаре, — вспоминал М. Бабичев. «Забота у нас такая, забота наша простая. Была бы страна родная...», — это была его любимая песня.

Своей жизнью он спел ее до конца. С честью солдата.

В бою 13 августа пал рядовой Виталий Рязанов.

— Он шел в первых рядах на правом фланге атакующих, — говорил раненный в голову капитан П.С. Теребенков. — У нас было два пути штурма — по пологому склону сопки, более удобному для продвижения, но сильно простреливаемому; другой — по крутой, почти отвесной стороне высоты. Второй путь безусловно более трудный, но там создавалось непростреливаемое, так называемое мертвое пространство. И мы пошли этим путем. Нас было семеро. Люди выбивались из сил. Срывались, скатывались [442] вниз. Но вставали и вновь упорно карабкались к вершине. У подножия был наш БТР. Он надежно прикрывал атаку огнем. Когда дошли до середины сопки, был ранен Рязанов. С вершины пограничников забросали фанатами. Но бойцы шли вперед. Тяжело ранен Труфанов. Еще раз ранен Рязанов...

До вершины двадцать, пятнадцать, десять метров... Виталий Рязанов, зажав в руке автомат, продолжал идти. Его зеленая фуражка уже на вершине. «Дошли! — промелькнула мгновенная мысль. — Дошли! Сопка наша!» — возможно, это была его последняя мысль. Пуля провокатора пробила голову. Солдат упал ничком.

— Он был еще жив, когда я выносил его с высоты, — говорил рядовой Виктор Малахов. — Я ему тогда кричал: «Виталий, держись! Высоту взяли!»

Но сознание так больше и не вернулось к нему. Виталий Рязанов, двадцатилетний паренек из Златоуста, первым дошел до вершины сопки.

— Мы дружили с Виталием. Вместе учились на курсах связистов. Затем пошли на одну заставу. В казарме наши койки были рядом. Он был скромным, застенчивым, молчаливым. Любил радиотехнику, собирал приемник. Много читал, как, впрочем, и другие пограничники на заставе...

Дорогой ценой заплатили провокаторы за смерть советских пограничников — Михаила Дулепова и Виталия Рязанова. Мы рассматривали трофеи, добытые в бою. Карабины, пулеметы, пистолеты... Рядом вещевые мешки нарушителей.

— Рассчитывали продержаться на нашей земле, но напрасно! — сказал стоявший рядом пограничник. — Видите, даже взяли с собой кинокамеры и фотоаппараты. Отсняли восемь катушек, четыре не успели...

... Им было по двадцать. Веселый паренек с Камы Дулепов и скромный, задумчивый из Златоуста Рязанов.

Полдень. Все местное население этого районного центра вышло на улицу. Провожали в последний путь павших смертью храбрых защитников рубежей нашей страны.

Над свежими могилами грянул залп...

— Враг не прошел и не пройдет, — говорил мне генерал армии Николай Григорьевич Лященко, бывший тогда командующим Туркестанского округа. Он воевал в Отечественную под [443] Сталинградом, Москвой, Ленинградом, Курском, брал Берлин. В 1979-м он был заместителем Председателя Советского Комитета поддержки народов Индокитая... Я был постоянным членом Президиума этого Комитета. В 1981-м мы проехали вместе многие километры по Вьетнаму и Камбодже... Военный опыт Н.Г. Лященко был очень важен для вьетнамцев.

* * *

Угрожая «вторым уроком», пекинские спецслужбы засылали во Вьетнам шпионско-диверсионные группы. За вторую половину 1979 года и начало 1980 года были выявлены свыше 400 таких групп. Только в ноябре 1979 года пекинский разведцентр направил в районы Монгкай и Биньлиеу провинции Куангнинь 15 шпионских отрядов. Этим же центром созданы гак называемые «рабочие бригады этнических китайцев», сформированные из числа ранее вернувшихся в Китай вьетнамцев китайского происхождения. Их тайно перебрасывали во Вьетнам для сбора разведывательных данных.

Девятнадцатилетний Е. Цзиминь, командир разведывательного отделения роты особого назначения, входившей в состав отдельной дивизии Куньминского военного округа, был взят в плен в 1981 году. Он давал показания о своих действиях на территории СРВ.

— Нам поручили разведать обстановку на высотах 21, 22, 23, 24 в уезде Меовак провинции Хатуен. Подразделение смогло проникнуть лишь в зону двух высот. Минные поля помешали продолжать операцию. Мы решили вернуться в Китай, хотя знали, что будем строго наказаны за невыполнение задания.

— В начале мая 1981 года, — продолжал шпион, — нас, командиров отделений и взводов, собрал заместитель политкомиссара полка. Он сказал, что мы должны нанести удар по Вьетнаму. Это, мол, позволит улучшить положение на границе и оказать помощь нашим людям в Кампучии и Таиланде. От высокого начальства в Пекине была получена телеграмма, согласно которой наше командование разработало план «выдергивания гвоздей», то есть занятия ряда высот на вьетнамской территории. [444]

Это «вьдергивание гвоздей» было поручено второй отдельной дивизии. Подготовка сопровождалась кампанией разжигания у солдат ненависти к Вьетнаму.

— У каждой из шпионских групп, забрасываемых во Вьетнам, свои цели и задания, — показал Е. Цзиминь. — Это сбор экономической и политической информации, ведение пропагандистской работы среди вьетнамского населения, составление карт вьетнамских оборонительных укреплений, проведение экономических диверсий.

Применялись и другие формы подрывной деятельности. С переходом Пекина к открытым враждебным действиям против Вьетнама Китай прекратил торгово-экономические отношения с этой страной. Никакие китайские товары не поступали внешнеторговым организациям СРВ. Однако китайские власти развернули так называемую «пограничную торговлю» на северных рубежах Вьетнама.

Что представляла собой эта «торговля»?

Целая система «государственных магазинов» была создана на китайской территории вдоль вьетнамской и лаосской границы. Здесь, казалось бы, свободно продавались потребительские товары, в которых остро нуждались сами китайцы. Но жителей КНР в эти «магазины» не пускали, они были рассчитаны на представителей национальных меньшинств северных горных районов... СРВ. Их стремились завлечь на китайскую сторону под предлогом посещения родственников и приобретения товаров в Китае. Для этого предоставлялись всевозможные «льготы": нет юаней — можно платить донгами, нет денег — получите товар в долг или в обмен на другой товар.

При совершении сделки «продавец» заводил разговоры с покупателем о том, например, где на границе больше всего вьетнамских солдат, какие слухи ходят среди населения. Выражая «сочувствие тяготам жизни» клиента, он часто просил об «услуге» — передать пачку листовок своему «знакомому» на вьетнамской стороне.

Как отмечала газета «Куан дой нян зан», орган министерства обороны СРВ, пограничные «государственные магазины» — это почти не замаскированные центры экономической и военной подрывной деятельности против Вьетнама и Лаоса, массового [445] сбора шпионской информации. Это — также форма психологической войны, подкупа, подстрекательства, раскола единства горных народностей севера Вьетнама.

Схемы и тактические планы спецслужб изменялись в зависимости от развития международной обстановки, но стратегические цели исходили из главной направляющей идеи пекинской группировки — великодержавного шовинизма, экспансионизма и гегемонизма. Предательство интересов вьетнамского народа во время войны Сопротивления против американских агрессоров, вскармливание полпотовских бандитов, различных реакционных элементов, наконец, вооруженное вторжение во Вьетнам и угрозы прибегнуть к новой агрессии, политические интриги, шантаж и диверсии, шпионаж и экономическое давление, попытки создать своеобразный «консорциум» из вьетнамских, лаосских и кхмерских контрреволюционеров всех мастей и оттенков — вот что противопоставили маоисты стремлению народов Индокитая к свободе, независимости, миру и социальному прогрессу.

Нельзя было не видеть, что цели маоистов во многом напоминали задачи, которые ставили перед собой империалистические круги США. Каждой интервенционистской акции Вашингтона в Индокитае неизменно предшествовала «подготовительная» работа американской разведки. Вторжению китайских войск на территорию СРВ также прокладывали путь пекинские спецслужбы. Как Вашингтон пользовался рекомендациями и «детальной информацией» ЦРУ, планируя эскалацию агрессии в Индокитае, так и Пекин отводил своим спецслужбам роль первого эшелона в проведении экспансионистской политики.

Посеешь ветер...

 

Из сообщения ВИА: «Снова наш народ берет оружие, чтобы сражаться против иноземных захватчиков. Теперь мы обладаем, как никогда прежде, мощной силой единой нации.»

Вьетнам располагал и огромным военным опытом, техникой, поставленной не только Советским Союзом, но и трофейным оружием США. [446]

В 1975 году были захвачены свыше 2600 самолетов и вертолетов. Были подготовлены авиаполки и эскадрильи, которые в боевых действиях с Китаем не участвовали.

Разоблачение «колдуна»

Однажды летом 1975 года, на холме Паченван, в провинции Хоанглиеншон, где живут люди национального меньшинства зао, поселился некий «колдун». Звали его Тан Сай Лин. По ночам, словно молебен, разносился его громкий клокочущий голос:

— Король людей зао родился и живет в Пекине! Он сниспосылает рисовые дожди. Он приносит добро. Благодарите его, и народ зао заживет привольно и богато. У короля — надежный друг и защитник. Его имя Дэн Сяопин. Король заждался своих верных заосцев. Они должны срочно отправиться в Китай, чтобы пить китайскую воду, есть китайский рис и беспрекословно исполнять приказы короля.

Отбивая удары кресселем и припадая к земле, «колдун» продолжал свой скрипучий монолог: «Надо построить храм и возложить на алтарь приношения Сыну Неба. Иначе черная ночь падет на Землю. И не будет дневного света долгих семь суток. Польют непрерывные дожди. Они затопят деревни, прорвут дамбы, уничтожат дороги и посевы. Затем взлетит на воздух и превратится в пепел большая гора, на которой живут заосцы. Если какая-либо семья не совершит приношений, то несчастье падет на голову каждого ее члена. 12 дьяволов внезапно обрушатся на ее дом. И никому не будет пощады!»

У людей суеверных этот бред колдуна вызывал тревожное содрогание, страх обдавал холодом тело. А тем временем распалившийся «колдун» продолжал устрашать: король зао говорил, что скоро в небе непременно появятся два дракона — синий и желтый. Они завяжут бой не на жизнь, а на смерть. И во Вьетнаме, по всей стране, люди тоже будут убивать друг друга, развернется гражданская война. А затем начнется вооруженное столкновение между Китаем и Вьетнамом. Северный сосед покорит Южного и сделает его земли одной из своих провинций. [447] Так было сто раз в прошлом. Так будет всегда. И не за горами время, когда все вокруг будут чтить единственного короля. Сына Неба, который живет в Пекине. Он могущественен и велик. Он наместник Бога на земле. И горе тому, кто не признает его власть.

Многочисленные легенды о «великом боге», «короле, который живет в Пекине», не могли не оказаться в поле зрения органов госбезопасности провинции Хоанглиеншон. Они решили выяснить, кто в действительности этот колдун?

С какой целью «колдун» распространяет сведения о том, что якобы существует некий «король заосцев»? Почему он родился и живет именно в Пекине? И зачем Лин подстрекает людей национальности зао к бегству в Китай? Как и откуда появился в этих краях сам Тан Сай Лин?

Выяснилось, что, во-первых, колдун не так уж стар, как он представлялся местным жителям. Ему всего 48 лет. А для того, чтобы выглядеть «почтенным» старцем или по крайней мере человеком на склоне лет, он искусно гримировался. Смывал же он грим лишь поздней ночью, а утром до рассвета наносил его вновь.

Стало известно и другое. Из Центра пришло сообщение, что прежде колдун носил имя Кай и сотрудничал с французскими колонизаторами, состоял на учете в картотеке шпионско-диверсионной группы «Байяр» в Каобанге. Замешан в убийстве мирных вьетнамских граждан. Затем добывал себе пропитание разбоем в джунглях, на горных дорогах. После подписания Женевских соглашений 1954 года и завершения войны он сменил имя, впрочем, как и род занятий. Оружие спрятал в лесу, отпустил бороду, приобрел посох и одежду старца. Так Кай стал «колдуном» Лином.

* * *

По приказу штаба три контрразведчика — Хай Линь, Сео Фа и Сео Зин — все выходцы из национальности зао, отправились к холму, на котором обосновался «колдун». В национальной одежде, с котомками за плечами, в каждой из которых было по нескольку килограммов риса, две курицы, благовонные [448] палочки, они пришли с приношениями к Тан Сай Лину. Но прежде чем переступить порог дома «колдуна», зная его профессиональную осторожность и природную подозрительность, контрразведчики соблюли все местные обряды. Сначала они отправились к колодцу, что находился у подножья горы Киочай, в 5 километрах от китайской границы. Сюда издавна из далеких деревень тянулись вереницы заосских паломников. Они добирались до этого горного края, чтобы молить Бога, и, по старому поверью, непременно часами смотрели в воду колодца. Люди, по древнему обычаю, верили, что того, кто однажды увидит отражение прекрасных дворцов, площадей, заполненных красиво одетыми танцующими и поющими небесными феями, ожидает счастье. «Но только дети верных истинных заосцев, — усердно развивал поверье «колдун», — могут увидеть отражение фей и даже лик самого короля в воде колодца. Другим народностям это счастье недоступно!». Суеверные горцы шли сюда из поколения в поколение, но так никому и не удавалось увидеть небесных фей или лицезреть короля зао.

У колодца было многолюдно и на этот раз. Здесь же восседал и сам колдун Тан Сай Лин. Он читал молитвы, закатывал к небу глаза, бил о землю челом. Тот, кто желал получить благословение, за несколько монет мог дотронуться до одеяния колдуна. Трое молодых заосцев представились Тан Сай Лину, принесли ему дары и напросились на вечерний «прием-исповедь».

Наконец, когда зашло солнце и ночь окутала горы и джунгли, контрразведчики подошли к хижине «колдуна». Тан Сай Лин при свете керосиновой коптилки в оранжевом одеянии сидел лицом к двери. Зрачки глаз были неподвижны, будто нечеловеческие, стеклянные. На щеках и шее не дрогнул ни один мускул. Пальцы перебирали четки. Губы его едва шевелились, пропуская монотонные звуки. На голове «колдуна» красовался традиционный убор с разрисованными драконами.

От имени «трех заосцев» Хай Линь сделал шаг вперед, пал на колени и молвил:

— О, знаменитый кудесник! О, всевидящие Боги! Мы — трое юношей из племени зао пришли сюда из далекого местечка [449] Шапа. Приехали по призыву короля зао и заверяем, что преданы нашему народу и его повелителю. Мы будем всегда следовать заветам нашего короля.

Тан Сай Лин многочисленными вопросами проверял молодых людей, пока не признал их «тремя истинными и преданными заосцами». Тогда он церемонно вознес руки к небу и проговорил:

— Листья всегда падают к корням дерева. Мы — все заосцы, должны защищать друг друга. Уже давным-давно мы живем и испытываем немалые трудности во Вьетнаме. Наши муки связаны с тем, что мы потеряли и долго не могли найти нашего повелителя. Только теперь заосцы обрели своего короля и знают, что он живет в Пекине. Значит, и наше место — быть рядом с ним. Возвращайтесь в Шапа и сообщайте всем: наш король — в Пекине. Надо готовиться к отъезду в Китай. Таков приказ короля. Все люди зао должны уйти на Север, и горе тем, кто останется в этой нечестивой стране Юга.

Но прежде чем «отправиться в Шапа», контрразведчики попытались установить связи «колдуна» с лазутчиками, что приходили «с другой стороны», из Китая. Им удалось узнать, что в деревню Синсан, где обосновался и проповедовал «колдун», часто тайком захаживали два китайца. Они по ночам пересекали границу, и в доме Тан Сай Лина им был всегда готов ужин и ночлег. Дары прихожан — рис, свинина, курятина, бутыль самогона, настоянного на горных кореньях и стружке рогов молодого оленя, были всегда в их распоряжении.

— Ешьте и пейте вдоволь, — с усмешкой потчевал хозяин, — завтра эти суеверные зао возложат на мой алтарь новые приношения. — И язвительно добавлял: — Их нетрудно обвести вокруг пальца! Необходима только смекалка. Чем больше они приносят, тем меньше продовольствия останется им самим и вьетнамцам. Это тоже — нам на руку. Неплохо придумано?

Пришельцы в знак согласия лишь довольно кивали головой. Одного звали Ли Дык Нган или Ти Сипо, другого — Ли Зинсинь. Оба считались родственниками Лина, а на деле были сотрудниками китайских специальных служб, приписанными к провинции Юньнань. С помощью Лина они должны были внедриться [450] в провинцию Хоанглиеншон, легализоваться и вести пропаганду среди людей зао.

— Перенимайте мой опыт, — хвастливо наставлял лазутчиков «колдун». — Вам не придется начинать с нуля. Базу я вам подготовил. Работайте активнее. К холму Паченван приходите лишь с самыми срочными сведениями. Если что будет нужно, найду вас сам.

Предварительно Лин сумел достать для лазутчиков фальшивые документы, построил из бамбука убежище в горах. Туда же была доставлена и рация.

Зимой 1979 года они передали .первую радиограмму о том, что приступили к «работе». Каковы были методы их деятельности? Прежде всего, расчет строился на суеверии старых людей из племени зао. Однажды, например, шпионы разбросали рис на холме. А затем утверждали, будто «король заосцев» из Пекина послал в дар своим верным детям «рисовый дождь». Через некоторое время он сотворит еще золотой, хлопковый и серебряный дожди! И он осыплет ими заосцев, но только не во Вьетнаме, а на земле Китая. И чтобы понапрасну не ждать эти дожди здесь, идите под их благодатные струи сами в Китай.

В следующий раз китайские лазутчики забили свинью и кровью вымазали двери домов заосцев. Затем пришла очередь действовать «колдуну», который по разработанному сценарию принялся разъяснять: «Король заосцев очень любит своих детей, он послал им даже свою кровь. Вы видите ее на дверях домов! Это он клятвенно обещает, что поможет заосцам переехать в Китай. И только там они заживут привольно и зажиточно».

Все эти сведения о деятельности шпионов «с той стороны» были переданы в Центр. В ответ пришел приказ: арестовать китайцев непосредственно в доме Тан Сай Лина. И важно, чтобы население увидело и убедилось, кем был на самом деле «колдун» Лин и его подручные, с какой целью обманывали они людей зао.

Итак, удалось выследить шпионов. Но на заключительном этапе последовал нелепый просчет. Не все возможно предусмотреть. Учуяв в темноте незнакомых людей, собака Тан Сай Лина подняла лай. Китайские шпионы оказались предупрежденными [451] об опасности, выпрыгнули через окно. Сотрудники отряда государственной безопасности надеялись взять лазутчиков у ограды. Но в этом-то и была ошибка. Непосредственно за домом оказался прикрытый стогом потайной ход, о котором, увы, не знали контрразведчики.

— Как не смогли вовремя догадаться, что куча сена служила всего лишь маскировкой перед входом в лаз. Знали же, что дело имеем с матерым шпионом, — позже сокрушались вьетнамские сыщики.

«Колдун» Тан Сай Лин не успел уйти, был взят под стражу. На первом допросе, убедившись, что сообщникам удалось скрыться, «колдун» решил разыграть роль несчастной жертвы, попавшей в ловушку.

— Уважаемые пограничники, расскажу все. Как на духу! Это китайские шпионы заставили меня вредить народной власти. Признаюсь во всем! Только сохраните мне жизнь!

— Кто эти шпионы?

— Ли Дык Нган и Ли Зинсинь. Это они повинны во всем. Они угрожали убить меня, если откажусь служить им.

— Почему вы объявляли, что «король племен зао» живет в Пекине?

— Такова была инструкция. Они принесли ее из разведцентра в Юньнани. Я должен был склонять людей зао не выходить на поля, подрывать кооперативы, не служить во вьетнамской армии, готовиться к эмиграции в Китай, саботировать все мероприятия народной власти в Хоанглиеншоне, ждать прихода китайских войск... Я очень боялся их... Мне говорили, что Хоанглиеншон станет уездом Китая и кто не поможет им, будет убит или сослан на каторжные работы на рудники. А мне в моем возрасте... Вы понимаете, не выдержать непосильного труда... — «Колдун» даже пустил для большей убедительности слезу.

— В вашем возрасте? — переспросил молодой лейтенант. — А не позволите ли спросить, сколько вам лет? Если смыть грим...

«Колдун» понял, что капкан захлопнулся.

Следующий допрос проходил уже в иной обстановке. Нган и Зинсинь были арестованы. Очная ставка с Лином. Лазутчики признали, что их «шефом» в Хоанглиеншоне был «колдун» Лин. Нет, им не приходилось его принуждать вести антивьетнамскую [452] пропаганду, вредить народной власти. Это был опасный, глубоко законспирированный враг. Более четверти века назад он начал служить в колониальной контрразведке, затем во время империалистической агрессии подавал сигналы и наводил на цели в Северном Вьетнаме американские самолеты, а после 1973 года был завербован китайскими спецслужбами, чьи агенты проникали во Вьетнам вместе с так называемыми «строительными отрядами».

По планам Пекина, «колдун» Лин должен был быть заменен новым резидентом в декабре 1978 года. Лина предполагалось вывести на китайскую территорию, а когда начнется война с Вьетнамом, бывший «колдун» мог быть использован в качестве опытного проводника.

* * *

Новый «шеф» по имени Тао обладал биографией во многом напоминавшей Лина. Выходец из помещичьей семьи, в начале пятидесятых годов был осведомителем колониальной охранки, затем скрывался от представителей народной власти в Тэйбаке — Западном крае, вблизи от лаосской границы. Там он занимался контрабандной торговлей опиумом, был главарем шайки, совершавшей налеты на первые кооперативы, грабившей караваны с рисом и другим продовольствием. От облав пограничников и отрядов государственной безопасности уходил, пользуясь знанием горных троп, скрывался на китайской территории.

Но как-то пуля вьетнамского пограничника настигла бандита, пробила ему ногу. Тао все-таки удалось, оставляя кровавый след, уйти на китайскую сторону. И еще большая ненависть закипела в бывшем помещике. Он был готов на любое вредительство, поджоги, убийства. Местные жители его боялись. Многим он был известен под кличкой Хромой.

Его ненависть к Вьетнаму получала должную оценку китайского «центра». За каждое преступление ему повышали плату. За убийство старика сторожа он получил как-то 120 юаней и пятьсот вьетнамских донгов. За расправу над молодым крестьянином — 200 юаней и 800 донгов. [453]

В 1973 году Тао должен был «осесть» в районе Лаокая. Облюбовал небольшое горное селение вблизи стратегической шоссейной дороги, втерся в доверие к местному учителю и даже собрался жениться на его дочери. Но девушке стало известно, кем прежде был ее «жених».

Опасаясь, что Син — так звали невесту — сообщит о нем органам безопасности, он увел ее в горы, убил и сбросил в ущелье. А сам, заметая следы, вернулся в Китай.

В юньнаньском разведцентре были недовольны провалом Тао. Ему дали новую кличку Кань — Бульон и стали готовить вновь для заброски во Вьетнам. Он несколько раз приходил к холму Паченван, инспектировал «работу» колдуна Тан Сай Лина и каждый раз оставался доволен. Местные обычаи изучил превосходно; знал тропы, ущелья и переправы. В лояльности Лина — такого же, как он, убийцы, авантюриста и шпиона, — не сомневался. И когда в «центре» ему предложили заменить Лина, он согласился. «Что ж, исчезнет один «колдун», — размышлял Кань, — незаметно появится другой, и все пойдет своим чередом». Семья бывшей невесты проживала в отдаленном уезде, и возможность встречи с кем-либо из знакомых или родственников, учитывая эти горные вьетнамские районы, практически исключена.

Но случилось как раз то, что редко бывает в жизни и чего хотела не допустить китайская разведка, забрасывая во Вьетнам своего нового резидента. Расплата за многие преступления оказалась неотвратимой. При переходе границы в хорошо известном для Каня месте переодетый под сборщика хвороста шпион натолкнулся на отряд пограничников. Среди них были двое — одноклассники Син...

...Трудно передать горе старого учителя, когда дочь нашли на дне горного ущелья. И не знал о том Кань — Тао, что на него был объявлен тогда розыск и о том, что друзья Син на могиле павшей поклялись отомстить убийце.

И вот произошла эта «встреча». Здесь на горных тропах в утренние часы сборщиков хвороста всегда немало. Казалось бы, и этот не вызывал подозрения. Но только одному из бойцов что-то напомнила вывернутая левая нога удалявшегося крестьянина. [454]

«А вдруг это Тао? — осенило его. — Нет, невозможно, — успокаивал себя солдат. — Он бы вряд ли решился вновь появиться во Вьетнаме. А почему бы и нет? — настойчиво возражал внутренний голос. Руки тверже сжимали автомат. — Наш уезд далеко, и здесь его наверняка никто не знает. Он мог бы чувствовать себя в полной безопасности. Надо проверить!»

Пограничник окликнул своего друга:

— Видишь того «хромого». Припадает на левую ногу. Как тот Тао — убийца Син. Помнишь?

Образ Син будто возник перед бойцами. Автоматы — на боевом взводе.

— Стой! Документы!

Тао, не оборачиваясь, выхватил пистолет. Прыжок в сторону. Рядом спасительный камень. За ним ручей и тропа на перевал. Тао первым открыл огонь.

Ответная очередь сразила шпиона. Когда два друга перевернули уткнувшуюся в каменистую землю голову, перед ними был тот самый Тао.

— Жаль, что не удалось взять живым, — сетовали пограничники.

Резидент был убит при переходе границы. Для контрразведки дело Тао могло бы быть закрыто, если бы не провал Тан Сай Лина. Предстояло узнать, какие связи, явки, тайники Лин намеревался передать своему сменщику. И это было особенно важно в условиях, когда китайцы начали вооруженное вторжение во Вьетнам.

Контрразведка СРВ перехватывала различные шифротелеграммы, которые пекинский «центр» адресовал своим агентам. От них настоятельно требовались: срочная активизация действий в тылу, диверсии на транспорте, микрофильмирование укрепленных зон на Севере СРВ, информация о перемещении войск, осуществление террора, распространение ложных слухов, уничтожение складов с продовольствием, сбор данных о состоянии экономики СРВ и о помощи, оказываемой Советским Союзом, всеми, кто поддерживал Вьетнам в схватке с Китаем.

Разматывался агентурный узел, созданный Лином. Китайский резидент, пытаясь выторговать себе жизнь, предавал одного задругам своих сообщников... [455]

На Хоанглиеншонском направлении

Первое военное утро. 17 февраля. 4 часа. Хоанглиеншон. В спецчасти погранотряда составлена первая фронтовая сводка: Дивизии первого эшелона противника начали наступление по всему фронту. Ожесточенному артиллерийскому обстрелу подвергся город Лаокай. Противник готовился навести понтонные мосты через реки Красную и Намтхи. Для того, чтобы овладеть городом Лаокай и деревней Банфиет, враг бросил в бой танки и пехоту.

Пограничники Хоанглиеншона, региональные части и отряды самообороны встретили массированным огнем наступающие части противника. Делается все возможное для эвакуации гражданского населения.

* * *

 

(Записи из блокнота). Китайские войска первый удар нанесли по провинции Хоанглиеншон. Кбчасам утра военный пожар пылал вдоль всей вьетнамо-китайской границы протяженностью в 1460 км, охватывающей шесть северных провинций СРВ от Фонгтхо (Лайтяу) до Монгкая (Куангнинь).

Из 600-тысячной армии интервентов утром 17 февраля против Хоанглиеншона, Каобанга и Лангшона в бой введены примерно 300 тысяч китайских солдат, 500 танков и 100 бронетранспортеров. На ближайших аэродромах базировалось около 600 боевых самолетов. Первые пленные сообщили, что командование агрессоров рассчитывало с ходу захватить провинциальные центры Лаокай, Каобанг, Лангшон, завладеть важнейшими рудниками, расположенными в пограничной зоне, и тем самым нанести значительный урон экономике СРВ.

За два дня 17 и 18 февраля вьетнамские пограничники, подразделения региональных войск{46} и народного ополчения вывели [456] из строя 3500 солдат противника, нанесли тяжелые потери 12 вражеским батальонам, подбили 80 танков, пленили десятки солдат и захватили большое количество боеприпасов. Из намеченных для оккупации трех провинциальных центров противнику удалось установить контроль только над Лаокаем, в котором еще продолжали сражаться отдельные подразделения вьетнамских войск. Город лежал в руинах. Зарево пожарищ было видно за несколько километров. Основная часть населения города эвакуирована в безопасные районы.

* * *

Приказ пограничникам, отделениям государственной безопасности, милиции и отрядам самообороны: усилить бдительность, задерживать и проверять подозрительных лиц, не допускать заброски вглубь вьетнамской территории китайских лазутчиков.

К сведению местных органов народной власти: многое агенты китайской разведки переодеты в форму бойцов Вьетнамской Народной армии. Китайские шпионы совершают террористические акты, диверсии. Следует круглосуточно охранять предприятия и имущество кооперативов, обеспечить безопасность населения, всемерно оказывать помощь инженерным войскам в строительстве оборонительных сооружений. Выставить патрули на дорогах. Предоставлять транспортные средства для передвижения эвакуированных.

* * *

В первое военное утро жители всех национальностей провинции Хоанглиеншон срочно приступили к эвакуации. Промедление было смерти подобно. В дорогу брали лишь самое необходимое. В потоке людей, которые уходили из пограничного города Лаокай, был человек невысокого роста. На нем солдатская гимнастерка, за спиной — походный рюкзак. Но почему он не в воинской части? Пожилая женщина с укоризной взглянула на человека в солдатской одежде...

Запыленные усталые беженцы добрались до деревни Лиен. Вдалеке не замолкала канонада. Солдат, сославшись на то, что [457] хочет пить, спустился к ручью. Огляделся. Вокруг — никого. Он перескочил по камням на другой берег. Узкая тропинка уводила к вершине холма. Не оборачиваясь, солдат побежал вверх. Судя по всему, он неплохо ориентировался на местности и, видимо, неоднократно бывал в этих краях. На вершине он отдышался, прислонился к стволу дерева, вытащил из вещмешка бинокль и стал что-то высматривать. Там южнее холма — бойцы Вьетнамской Народной армии вели земляные работы, возводили укрепления, делали укрытия для боеприпасов, продовольствия. Солдат присел на корточки. Достал записную книжку, карандаш, стал делать какие-то наброски. И в это время в спину уперлось дуло автомата. Суровый голос произнес:

— Хо Син Чунг! Вы арестованы!

Руки Чунга отбросили карандаш, блокнот, медленно поползли вверх. Под конвоем его доставили в деревню. Привели в хижину, где размещался административный комитет.

«Как меня выследили? Откуда им известно мое имя? Что знает обо мне вьетнамская контрразведка? И эта нервная дрожь в руках! Будь она проклята, — лихорадочно думал Чунг. — Как выкрутиться из создавшегося положения? Возможен ли побег?»

Примерно через полчаса в хижину вошли два вьетнамских офицера с зелеными петлицами на воротничках. Внимательно осмотрели вещмешок. Чунг рассчитывал, что кроме рисунка местности в блокноте других компрометирующих его материалов у контрразведки не могло быть. Как пустить следствие по ложному пути?

— Вы знаете, почему вас арестовали? — последовал вопрос.

— Трудно сказать, — выговорил Чунг, надеясь выиграть время. Сам же размышлял: «Если влип, то необходимо дать определенные признания. Но важно не сказать ничего о том, чего они не знают, и быть «откровенным», «чистосердечным» во всем, в чем они, наверняка, осведомлены».

Офицер продолжал:

— Хо Син Чунг, мы в курсе всех ваших действий от Мыонгкхыонга до деревни Лиен. Отпираться бессмысленно. Всего за последние недели вы прошли более ста километров. Мы знаем, где и когда вы бывали, с кем встречались, где закладывали и [458] брали «тайники». Мы видели, как вы выходили на явку Тан Сай Лина и не обнаружили условного сигнала. Предупреждаем, он арестован и многое рассказал. Если хотите облегчить свою судьбу, начинайте признание с данных о Као Чан Лине.

Хо Син Чунг вздрогнул: если арестован Тан Сай Лин и они знают о Као Чан Лине, значит, раскрыта вся группа. Лихорадочно работала мысль:

Као Чан Лин — китайский шпион, уроженец провинции Юньнань. Часто переходил границу. С ним Чунг встречался на явочной квартире, где обсуждали план действий. Он создал там одну из боевых групп хуацяо, которая должна была встретить китайские части, провести их по горным тропам.

5 февраля 1979 года в 10 часов утра Лин собрал в лесу под Мыонгкхыонгом членов своего «специального отряда». Всего было десять человек, в том числе и Чунг. Као Чан Лин тогда говорил: «В Китае почти миллиардное население. У армии — современное оружие не только китайского, но и американского производства. Вьетнам — маленькая страна. Скоро мы нападем на Вьетнам и захватим всю страну от Севера до Юга. Вы должны быть готовы действовать быстро, слаженно, энергично. Выявляйте всех, кто оставлен вьетнамцами для подпольной работы. В случае необходимости применяйте оружие. Пощады — никому. Помните: каждый вьетнамец — наш враг. Каждому из группы иметь при себе по ампуле с ядом. На всякий случай. О наших встречах — ни слова. Если кто-нибудь проболтается — смерть. Та же участь постигнет и всех членов его семьи...»

Чунг терял рассудок. Как поступить? Самообладание покинуло его. Язык словно налит свинцом. Но говорить надо. Другого выхода нет. И Чунг сначала медленно, запинаясь, затем все быстрее и быстрее, словно цепляясь за соломинку жизни, жадно глотая воздух, стал давать показания:

— Каждый агент «специального отряда» получил конкретное задание: узнавать, где находятся части вьетнамской армии, разведывать расположение складов оружия и продовольствия, убивать представителей народной власти.

Последняя встреча с Лином состоялась утром 16 февраля, — делал он очередное признание. — Нам был передан боевой приказ: приготовиться к приему китайских войск. Као Чан Лин выдал [459] каждому из нас по 300 вьетнамских донгов, два комплекта одежды, рюкзаки. Мы одели гимнастерки и стали как бы вьетнамскими солдатами...

Чунг направлялся в город Иенбай и должен был разведать там дислокации частей, новые оборонительные рубежи вьетнамской армии.

Позже, когда были выявлены и обезврежены другие члены «спецотряда» Лина, патриоты узнали, какие злодеяния с помощью этих людей были совершены. Предатели указывали китайцам места, где скрывались мирные жители, женщины, дети. Только один Ху Ан выдал китайцам убежище, в котором находились 30 человек. Китайцы избили их, затем заставили самим вырыть могилу и расстреляли всех. С помощью другого диверсанта из этого «специального отряда» китайцы обнаружили землянку, где прятались вьетнамские дети. Их забросали гранатами...

* * *

 

(Записи из блокнота). 23 февраля. Нам, иностранным журналистам, показали в провинции Хоанглиеншон двух китайских пленных — 34-летнего Пенг Филина и Ву Сонтао — 31 года. Оба — уроженцы китайской провинции Юньнань. Пленные просили не публиковать в печати их ответы, ибо сделанные признания могли повлечь за собой смерть их семей, находившихся в КНР. Всем китайским солдатам перед нападением на Вьетнам было объявлено, что в случае пленения и дачи показаний на допросах их родственники до третьего поколения будут вырезаны.

Террор в отношении своих и чужих — это две стороны политики экспансионистов. У американцев такого не было. Американцы бросали тоже сотни тысяч солдат в бой и не исключали возможность пленения отдельных лиц.

* * *

Передо мной показания одного из китайских солдат, взятого в плен вьетнамскими народными ополченцами в пограничной [460] зоне Хоанглиеншона. Его зовут Ли Бинь. Ему едва исполнилось восемнадцать лет. В армии служил полгода. Приписан к полку № 53051. Он заявил, что родственников у него нет и терять ему некого и нечего. И далее рассказывал:

— Нас доставляли к границе в течение трех суток. Сначала везли в закрытом товарном вагоне, затем в грузовиках. Командир все время по дороге внушал нам: «Вьетнам напал на Китай. «В час икс» надо идти в бой и покарать Вьетнам. Пощады никому: ни детям, ни старикам, ни женщинам — они наши враги. Сжигайте безжалостно все, что попадется на пути».

С подобным «багажом» 18-летний убийца пошел в бой. Ему предстояло «всех убивать, все уничтожать, все сжигать». Он был подготовлен к этим деяниям. В Сонгми американцам психологически было сложнее, подумал я.

Почему же столь легко нашло почву изуверское семя в этом и других налетчиках? Его образование? Ни одного класса начальной школы. Не умел ни писать, ни читать. В армию его забрали, как и два десятка других парней из деревни, что в центре Китая. В его деревне, оказывается, никогда не было школы. Он помнит лишь, как в соседнем селении в 1966 году были забиты палками несколько человек. Судя по всему, интеллигенты: они носили очки.

 

(Записи из блокнота). Март 1979 года. МИД СРВ организовал для иностранных журналистов поездку в провинцию Хоанглиеншон. Здесь селения на берегах рек Красная, Намтхи и Тай обагрены кровью сотен мирных вьетнамских жителей, не успевших эвакуироваться и зверски убитых китайскими агрессорами. Подходы ко многим деревням заминированы. Колодцы с питьевой водой отравлены. В реках и ущельях продолжали находить трупы.

Страшной расправе подверглись сто мальчиков и девочек у рынка Батсат. В уничтожении вьетнамских школьников и младенцев участвовали китайские женщины-палачи, пришедшие вместе с войсками. Вооруженные ножами для рубки кустарника и бамбука, они отсекали головы вьетнамским детишкам. До поздней ночи душераздирающие детские крики слышались за километр от рынка Батсат, где укрылись уцелевшие мирные жители. Хан — учитель средней школы Батсата, потеряв в сумятице [461] сына, вернулся в селение. На рынке перед его глазами предстала страшная картина: повсюду были разбросаны детские трупы. Среди груды убитых ребят он разыскал и своего сына. Его голова была рассечена ударом тесака. Он видел труп девочки-соседки. Вспорот живот, тельце подвешено на дереве в устрашение оставшимся в живых...

* * *

Вьетнам вновь в военной форме.

«Вся страна — солдат». Этот лозунг был начертан на стенах домов в Ханое. Многое повторялось, как во времена отражения американской агрессии. Китайцы, видимо, забыли, что у Вьетнама большой опыт в мобилизации сил. Премьер-министр правительства СРВ Фам Ван Донг подписал постановление, по которому рабочие и служащие, труженики сельскохозяйственных кооперативов, каждый вьетнамский гражданин ежедневно после работы в течение двух часов должен был проходить военную подготовку. После американской агрессии все это для Вьетнама было не новость. На всех предприятиях, в учреждениях, учебных заведениях создавались отряды народного ополчения. Рабочим и крестьянам роздано оружие, пенсионеры занимались на курсах по оказанию скорой медицинской помощи. В ночное время выставлялись усиленные патрули, на дорогах созданы дополнительные контрольно-пропускные пункты... Утром по всей стране «мот, хай, ба» — маршировали солдаты... Раз, два, три! — неслось из громкоговорителей.

Несмотря на объявленное военное положение Ханой жил своей обычной размеренной жизнью.

Утром в воскресенье, 18 февраля, на улице Бачиеу в салоне новобрачных, именуемом «Сто цветов», проходила очередная свадьба. На девушке традиционная вьетнамская одежда «аозай» — голубая туника и белоснежные брюки. Белая роза — символ чистоты — в иссиня-черных волосах. На юноше темный праздничный костюм. А я знаю — об этом мне сказали его друзья — вчера в первый день войны он, студент Ханойского политехнического института, подал заявление о добровольном вступлении в армию. [462]

...Позванивая на перекрестках, также как многие десятилетия, начиная с 1908 года (на 9 лет позже, чем в Москве), медленно катил стальными колесами по центральным кварталам города ханойский трамвай. Веселые гавроши — неугомонные властелины городских улиц, посвистывая и подмигивая прохожим, устремлялись куда-то в только им известном направлении. Вот такие же ханойские мальчуганы еще в XVIII веке создали первый Столичный полк и разгромили китайских поработителей. Такие же как они пареньки в 1946 году вставали на баррикады и вместе с отцами — бойцами революционного Столичного полка — отражали атаки экспедиционного корпуса колонизаторов, а в 60-х годах помогали на зенитных батареях бойцам Народной армии сбивать американские самолеты.

Невысокий юноша с небольшим рюкзаком соскочил с подножки трамвая на улице имени Фан Динь Фунга. Он поправил непокорные волосы и переступил порог военкомата.

Тысячи ханойских мальчуганов в те дни подавали заявления о вступлении в ряды армии, стремились как можно скорее отправиться на северный фронт. Они набавляли себе годы, хотели казаться старше. Но военком, понимая их патриотические чувства, ласково потреплет по вихрастой голове, затем скажет: «Ты еще очень молод. Иди учись, сынок. Пока — это дело отцов».

Но надо знать ханойского гавроша. И в военкоматы потоком шли заявления от тех, кому еще не исполнилось и семнадцати лет. В военной форме юноша всегда выглядит старше своих лет. Только в первые дни войны студенты Ханойского университета принесли сотни заявлений о вступлении в армию. Некоторые из них были написаны кровью. Во Лам и Нгуен Тиеу — студенты третьего курса исторического факультета — оставили такие строки: «Китайские реакционеры посягнули на независимость и свободу нашей родины. Позвольте нам вступить в ряды бойцов и защитить Отчизну».

Еще недавно многие студенты носили военную форму, сражались против американских агрессоров. Когда наступил мир, они демобилизовались, сели за студенческую скамью. Но война, развязанная Китаем, заставила их вновь взять в руки автомат. [463]

Студент Ли Тао Та, приехавший в Ханой из пограничной провинции Хоанглиеншон, просил отправить его в родные края, чтобы вместе со своими братьями сражаться против китайских налетчиков. 30 тысяч молодых ханойцев создали полки, носящие имя национального героя Нгуен Хюэ (Куанг Чунг). Отряды юных добровольцев отправлялись в северные провинции. Перед уходом добровольцев на фронт в районах, связанных с победами вьетнамского народа в борьбе против северных захватчиков, проходили митинги. Тысячи людей в Донгда приходили к легендарному Баньяновому холму. Десятки тысяч ханойцев собрались перед центральным городским театром, откуда отправлялись в пограничные районы 17-й, 18-й, 19-й полки столичных бойцов.

Нахлобучив синюю рабочую фуражку, стоял на площади перед городским театром паренек, слесарь с ханойского механического завода. Его отец в прошлом боец Столичного полка. Старшие братья защищали город от налетов американской авиации. Теперь в борьбе против новых интервентов эстафету отца и старших братьев принял этот юноша по имени Тхань из рабочего квартала Хайбачынг.

В ханойских медицинских учебных заведениях, госпиталях «Батьмай», «Вьетнамо-советской дружбы» и «Вьетнамо-германской дружбы», в Центре матери и ребенка были созданы мобильные группы, состоявшие из хирургов и санитаров. Они направлялись в пограничные провинции для оказания помощи раненым и пострадавшим от налетов.

С утра до позднего вечера тысячи жителей столицы приходили в Центральный выставочный зал, что находится рядом с озером Возвращенного меча в доме № 93 по улице, носящей имя национального героя Динь Тиен Хоанга, разгромившего в 969 году китайских поработителей. С первых дней войны здесь выставлялись последние сводки боевых действий, фотографии, давалась информация о положении на фронте.

— На протяжении тысячелетий, — говорил мне директор института археологии писатель Фам Хюи Тхонг, — многие этнические группы боролись с китайскими захватчиками. И неправда, что наши земли некогда населяли китайцы. Мы опровергли эти измышления. [464]

В зоне, прилегающей к долине Красной реки, археологи обнаружили стоянки человека эпохи неолита. Наиболее характерной считается стоянка Фунгнгуен, что открыта в провинции Футхо в 1958 году. Орудия труда из обтесанного камня, разнообразные орнаменты на гончарных изделиях, следы ткацкого производства свидетельствовали о том, что сфера распространения культуры неолита, получившей название «цивилизации Фунгнгуен», охватывала главным образом средневозвышенный район к северу от дельты Красной реки — именно тот, где и зародилась вьетнамская нация при легендарных королях Хунтах. Более четырех тысяч лет назад.

Вьетнамская территория располагает многочисленными залежами меди, олова, свинца, цинка. И не случайно производство бронзы получило здесь широкое развитие. Абсурдны заявления некоторых представителей Пекина о том, что и бронзу издревле завозили во Вьетнам из Китая.

— Вопреки шовинистическим заявлениям некоторых лжеисториков из Пекина, на обширных территориях Вьетнама к концу первого тысячелетия до н. э. вьетнамская цивилизация, отличная от китайской, достигла высокого уровня развития. Проанализируйте остатки памятников древней вьетнамской архитектуры, — продолжал Тхонг. — Король АН Зыонг перенес столицу государства Ау Лак (древнее название Вьетнама) из горного края на равнину, в Колоа{47}, примерно в двадцати километрах от современного Ханоя. Крепость Колоа стала самым значительным памятником древней истории Вьетнама, а не Китая. Город был опоясан тремя крепостными стенами высотой от 3 до 4 метров. Толщина кладки достигала 12 метров в верхней части, 25 — у основания. Перед земляными валами отрывались глубокие и широкие рвы, соединенные с рекой Хоангзианг. В отличие от китайских крепостей, имевших строго геометрические формы, вьетнамские оборонительные укрепления возводились в соответствии с ландшафтом, природными условиями, приспосабливаясь к течению и разливу рек.

В 1959 году с южной стороны, в 300 метрах от крепостной стены Колоа был обнаружен арсенал с несколькими тысячами [465] бронзовых наконечников стрел. Арсенал всегда создавался в самой безопасной зоне. Поэтому становилось ясно, что угроза нападения нависала над крепостью обычно с Севера. Размеры крепости Колоа, наличие больших арсеналов бронзовых стрел указывали на появление профессиональной армии и создание государственного аппарата. Вокруг Колоа стали находить топоры, сделанные из отшлифованного камня и бронзы. В 1966 году откопаны бронзовые лемеха от плугов, что доказывало оседлость коренного вьетнамского населения, его давнее умение вести сельскохозяйственные работы.

— Колоа представляла собой по тем временам надежное укрепление, созданное с большим искусством, — продолжал Тхонг. — Только объем земляных работ достигал более двух миллионов кубических метров.

Строительство столицы государства Ау Лак, конечно, происходило не без трудностей. Древние легенды гласят, что «демоны», которых ветры приносили с севера, препятствовали возведению Колоа до той поры, пока «дух Золотой черепахи» не пришел на помощь. Он вручил королю «магический коготь», который становился смертоносным оружием против любого врага, каким бы многочисленным он ни был. «Коготь» этот, по преданию, был направлен в первую очередь против северных захватчиков. Китайские лазутчики выкрали однажды этот коготь и придали огню земли Ау Лак.

— Все первое тысячелетие нашей эры, — подчеркнул Тхонг, — было отмечено многочисленными восстаниями вьетнамского народа против китайской феодальной империи. Восстания легендарных сестер Чынг (40-43 гг.), Чиеу Тхи Чинь (248 г.), Ли Бона, создавшего королевство Ван Суан (544 г.), Май Тхык Лоана (722 г.), Фунг Хынга (791 г.) и Кхук Тхуа Зу (905 г.) вошли в историю Вьетнама Победа Зу ознаменовала восстановление независимости.

О «благодарности Вьетнама» Китаю говорить очень трудно...

С III века до н. э. вплоть до XIX века Китай был самой могущественной державой на Дальнем Востоке. Династии феодальной империи, именовавшей себя «Срединным государством», постоянно стремились раздвинуть свои границы, пытались покорить и ассимилировать соседние народы. В походах на юг [466] (Камбоджу, Таиланд, на острова Суматру, Яву, Цейлон) Вьетнам рассматривался как «необходимый плацдарм» и потому находился под постоянной угрозой захвата.

Пережив тысячелетнее китайское иго (с 39 года до н. э. до 939 года н. э.), подвергнувшись впоследствии многочисленным вторжениям со стороны Китая с 1407 по 1427 год, Вьетнам вновь подпал под жесточайшее владычество. Но Дайвьет (с XI до XVIII) всегда выходил победителем. Каждый вьетнамец гордо сообщит вам исторические даты боевых побед над китайскими захватчиками. Вот главные из них: битва на реке Батьданге (938); сражение на реке Ньынгует (1077), победа над монголами на реке Батьданг (1288), сражения при Тиланге, Нгокхое и Донгда... Каждое вторжение во Вьетнам северных захватчиков заканчивалось обязательно их полным поражением. Таков опыт почти двухтысячелетней истории. Правда, бытовала легенда, будто в старину, побив захватчиков с Севера, вьетнамцы дарили им в виде выкупа «Золотого Будду» и при этом говорили: «Мы вас здорово побили. Извините, если очень сильно. Но за это вам на память изваяние Золотого Будды. Понимайте, как пожелаете».

— Ты знаешь, о чем я думаю? — спрашивал меня в первые дни после начала китайской агрессии прозаик То Хоай. — В глубокой древности в феодальном Вьетнаме короли, а затем императоры считались наместниками Неба на земле. В их руках была сосредоточена вся полнота власти. И все-таки даже от тех давних времен сохранилась у нас во Вьетнаме пословица: «Государева воля отступает перед обычаями народа».

Во вьетнамских деревнях самыми высокими, издалека заметными ориентирами всегда были кроны могучих баньянов. Они возносились к небу возле деревенских ворот, на холмах или рядом с динем — общинным домом. В этих кронах, по преданию, жили добрые духи. И каждый человек, проходя мимо, кланялся им или, став на колени, отбивал земные поклоны.

О героях своей страны писал и пишет То Хоай — лауреат национальной премии литературы и Трех международных премий, один из основателей Ассоциации литературы и искусства Вьетнама. Писатель издал более семидесяти книг: романы, повести, сборники рассказов, очерки, сатирические сказки, пьесы. Он выступает в разных литературных жанрах. То перед нами великолепный [467] исследователь психологии людей из национальных меньшинств Севера Вьетнама, то терпеливый и дотошный собиратель народных легенд и сказаний Севера, знаток обычаев и характера жителей Ханоя и его предместий. Его называют еще и фронтовым писателем, ибо писал он со всех фронтов.

Во время оккупации Индокитая японскими милитаристами сколько раз То Хоай рисковал жизнью. Он, известный уже автор «Жизни, приключений и подвигов славного кузнечика Мена, рассказанных им самим», сотрудничал в нелегальной печати патриотического фронта Вьетминь, доставлял листовки, газеты в различные районы дельты Красной реки. В 1944 году он был арестован, закован в кандалы и подвергнут допросам в охранке города Намдинь. За неимением прямых улик писателя отпустили, пригрозив, что при следующем аресте он будет расстрелян.

Победа Августовской революции. Но проходит всего несколько месяцев, и французские колонизаторы начинают военные действия на юге молодой республики. То Хоай получил журналистскую командировку и отправился на фронт, туда, где вспыхнул огонь войны Сопротивления. Творческим отчетом и первым вкладом в будущую победу стала его книга очерков «В Южном Чунгбо». Писатель вернулся в Ханой, в редакцию газеты «Кыукуок» ("За спасение Родины"), что находилась в городе «Тридцати шести улиц», в Барабанном ряду.

В декабре 1946-го писатель вместе с последними бойцами Столичного полка покидал баррикады на Шелковой улице, чтобы уйти в джунгли и сражаться. В освобожденных районах собрались лучшие представители вьетнамской творческой интеллигенции, — писатель Нгуен Туан, Нам Као, Нгуен ДиньТхи — первый министр культуры, генеральный секретарь Союза писателей Вьетнама, художники, артисты. Вместе с Нам Као, с которым То Хоая связывала еще юношеская дружба, писатель отправлялся в дальние поездки. Фронт был повсюду. И повсюду нужно было мудрое слово писателя.

Валила с ног малярия. Чтобы добраться до редакции, приходилось прорываться через засады карателей, но газета «Кьгукуок» выходила номер за номером. В 1951-м Нам Као не стало: он был схвачен колониальной охранкой и расстрелян. Трудно передать боль утраты друга. «Теперь надо работать за двоих», — [468] говорил То Хоай. За проявленное мужество и огромный труд фронтового корреспондента То Хоай был тогда удостоен высшей военной награды — ордена Сопротивления I степени..

Особенно полюбил То Хоай северо-запад Вьетнама, районы на границе с Китаем.

— О, северо-запад Вьетнама! — восклицал он. — Эти хижины на сваях. Бамбуковые мостики через ущелья, на дне которых грохочут ручьи. Эти низвергающиеся водопады и неожиданные контуры гор. Головокружительная высота перевалов, откуда даже вековые деревья выглядят карликовыми. Здесь даже легкий ветерок хочется сравнить с шелестом старинного пергамента. У каждого селения — свой музыкальный тон и свои голоса, а джунгли наполнены многоголосой болтовней птиц и цикад. Едва умолкают одни, как в беспрерывный хор вступают другие.

...Когда преодолеешь перевал, тебя наполняет чувство одержанной победы. Старые горцы говорят: чем больше тебе лет, тем чаще поднимайся на перевал. Тем самым ты продлишь себе жизнь...

Я слушал То Хоая и понимал, что так говорить о северо-западе Вьетнама может только человек, долго проживший в этих уголках страны. Впрочем, для меня, как и для многих других читателей его цикла «Повестей о северо-западе Вьетнама», за который еще в 1955 году То Хоай был удостоен премии литературы, — не секрет, что еще в годы первой войны Сопротивления с колонизаторами он трижды прошел через весь горный северо-запад республики. Он выучил язык народностей тхай и мео, собирал их фольклорные песни, предания, сказки, современные устные рассказы.

В начале романа «Западный край» (1965 г.) описывалась дореволюционная ярмарка в горном селении Финша. Такие ярмарки-рынки или им подобные существовали во всех районах Вьетнама. За соль — продукт роскоши в этих краях — заезжие китайские купцы вымогали то, что было действительно роскошью. А что доставалось простому горцу? «Иной ходит на ярмарку всякий год, но так за всю свою жизнь не отведал и крупицы соли». Лишь одной этой фразой сумел То Хоай точно показать огромную проблему — «соляной голод» и грабеж местного населения купцами и колонизаторами. [469]

То Хоай завершил роман также описанием ярмарки в Финша уже при народной власти. Здесь царила атмосфера дружелюбия, всенародного праздника. И не случайно последние слова романа наполнены оптимизмом: «Весенний лес затопил горы робкой еще зеленью. Близился срок, когда надо высаживать рис на поля, и над землею, над расселинами скал поднимался терпкий сладостный дух»... Это — мир после долгой войны. Но теперь там, на северо-западе Вьетнама, вновь была война. И То Хоай — там. И сердцем, и пером...

В России знают То Хоая по его военным очеркам. Цикл «Ханой бьет врага». Он родился в предместье Ханоя, в деревушке Нгиадо, 16 августа 1920 года. Родители дали ему имя Нгуен Сен или Шен — Лотос, — конечно и не подозревая, что почти полвека спустя их сын станет одним из первых лауреатов международной премии «Лотос», присуждаемой писателям за наибольший вклад в развитие литературы стран Азии и Африки. Вместе с дипломом лауреата, врученным То Хоаю в 1970 году в Дели, он получил и премиальные пять тысяч фунтов стерлингов. Вьетнам сражался против американских агрессоров, и писатель передал все эти средства в фонд защиты своего народа. Как возник писательский псевдоним? То Хоай — это имя, составленное из первых слогов названий реки Толить и уезда Хоайдык, где лежит деревушка Нгиадо... Лучший переводчик произведений То Хоая на русский язык — писатель Мариан Ткачев.

* * *

Но вернемся на фронт, на границу с Китаем, где работал в феврале 1979 года То Хоай.

Кирпичный завод, что в общине Куангким. Здесь китайские налетчики перебили всех мужчин-рабочих, а женщин угнали в Китай.

Примерно в десяти километрах по стратегической дороге от провинциального центра Лаокай раскинулся городок Камдыонг. Это название встало в один ряд с Лидице, Орадуром, Сонгми. Здесь находятся богатейшие месторождения апатитов. Китайская [470] артиллерия сначала подвергла массированному обстрелу рудники. Затем налетчики ворвались в городок и разбойничали в районе пяти важнейших шахт. На грузовиках вывозили руду, оборудование. То, что не могли захватить с собой, — взрывали. На обогатительной фабрике приведены в негодность емкости для хранения готовых удобрений. Полностью разрушено здание карбидной фабрики. Оккупанты вывели из строя экскаваторы, находившиеся на участках добычи. От грузовиков и дорожных машин остались одни остовы. Все основные части и узлы демонтированы и увезены в Китай. Там, где стояла водонапорная башня, — груда развалин.

Опустошению и грабежам подверглись поселки горнодобытчиков. По свидетельству очевидцев, больше всего усердствовали в мародерстве этнические китайцы — хуацяо, бежавшие из Вьетнама в Китай и собранные в специальные подразделения. Разрушена ветка железной дороги, взорваны мосты. Интервенты автогеном разрезали на метровые куски рельсы, делали на них глубокие насечки, чтобы даже остатки металла не могли быть использованы вьетнамцами в будущем при восстановительных работах. В руинах все дома рабочих в кварталах Помзан и Баклень, кинотеатр, универмаг, городская библиотека. Из больницы Камдыонга китайские налетчики вывезли все медикаменты, инструменты, даже халаты.

80-летняя Нгуен Тхи Сам рассказывала:

— Китайские солдаты убили несколько моих соседей, выкрали, уложили в мешки их рис, другое продовольствие и имущество. Затем они ворвались в мою хижину. Я не могла подняться с кровати...

Один из китайцев хотел вышвырнуть старую женщину за дверь и обшарить дом. Но его остановил голос старшего группы. Через несколько минут появился солдат с фотоаппаратом. Китайские изуверы разыграли сцену: солдат, тот самый, что хотел выгнать из дома больную старую женщину, теперь со слащавой улыбкой опустился перед ней на колено и всучил мешок с рисом, отобранный у соседей. Фотограф делал снимок. «Ловко? Не так ли? — процедил сквозь зубы старший группы. — Этот снимок, возможно, войдет в историю. Пусть в мире увидят, что мы пришли осчастливить вьетнамцев». [471]

Вероломство, невероятная жестокость и лицемерие унаследованы у китайских феодалов.

...Девятнадцатилетний солдат Вьетнамской Народной армии Данг Хоанг Куанг. Всего шесть месяцев назад он надел защитную гимнастерку воина. Утром 17 февраля 1979 года вместе со своим отделением он встретил китайских захватчиков на берегу Красной реки неподалеку от Лаокая. Бой продолжался около девяти часов. Один за другим погибали бойцы, не отступив под огнем артиллерии и минометов. Волна за волной накатывались на позиции вьетнамских воинов налетчики и их отбрасывали назад. Перевязав командира-сержанта, Куанг вновь прильнул к прицелу пулемета. Более 70 врагов остались лежать перед стволом поваленного дерева, из-за которого стрелял Куанг. Последние капли воды из фляги — раненому товарищу и раскаленному пулемету.

Лишь поздней ночью пришло подкрепление. Боец же готовился сделать вылазку, собрать боеприпасы, брошенные китайцами, и наутро принять, возможно, последний бой.

— Почему не отходил? — спросили Куанга. — Ты полностью выполнил свою задачу.

— Не мог, — последовал ответ. — У меня еще не оплаченный долг перед моими товарищами. — И Куанг показал на бережно прикрытые ветками тела павших бойцов.

Человек совершает подвиг. Он принимает мгновенное решение, которое для него единственное, подготовленное всей предыдущей жизнью.

* * *

Война застигла восемь вьетнамских геофизиков из отряда № 05 в пограничном уезде Батсат. Всего несколько дней назад шесть молодых инженеров и две девушки-техники вступили в народное ополчение и впервые взяли в руки оружие. Атаку за атакой отбивала эта маленькая группа «сугубо гражданских лиц». К траншее геофизиков подобрался китайский солдат, метнул гранату. Но едва она коснулась земли, как к ней ринулся и закрыл своей грудью смертоносный кусок металла инженер Нгуен Ба Лай. Так погиб старший группы геофизиков, спасая жизнь [472] своим товарищам. Поздно ночью его вынесли с поля боя. Геофизики похоронили друга на высоком месте. По обычаю вьетнамского народа возложили на могилу цветы и веточки имбиря. Воздух разорвал прощальный солдатский залп в память о погибшем человеке гражданской, самой «земной» профессии геолога, геофизика.

* * *

 

(Из сводки командования ВНА). К 18марта 1979 года войска и население провинции Хоанглиеншон уничтожили 11500 солдат и офицеров противника, 255 военных автомашин, в том числе 66 танков и бронетранспортеров.

 

(Из допроса пленного). Я — У Юаньсинь, 34 года, уроженец китайской провинции Гуандун. В армию был призван в 1964 году. После учебы был назначен врачом в 123-ю дивизию 41-го корпуса, базировавшегося в Ляочжоу. Дивизия готовилась специально для ведения боевых действий в джунглях и в горных районах Юго-Восточной Азии. Командир дивизии — Фэн Чжоу, политкомиссар — Ван Чен. В 0.30 минут 17 февраля получили приказ атаковать Вьетнам. В 5 часов утра нашему подразделению была придана группа разведчиков из числа хуацяо, в прошлом живших в Каобанге. Командир дивизии Фэн Чжоу велел выдать всем солдатам паек на 4дня, за которые следовало захватить провинциальный центр Каобанг. С первого же дня развернулись ожесточенные бои. У Кхаудона — южной окраины Каобанга я был ранен и взят в плен.

* * *

Каобанг — своеобразный «северный полюс» Вьетнама. Сколько раз мне доводилось бывать здесь и в годы американской агрессии, и во время мирного строительства, и когда бесчинствовали на каобангской земле китайские захватчики.

На рассвете 17 февраля в пограничном Каобанге началась война. Круглосуточно военную вахту несли отряды народной милиции, ополченцы, пограничники. Бойцы батальона № 1 региональных сил Каобанга только за 17 февраля вывели из строя два батальона китайских войск, уничтожили 15 танков. Солдаты [473] десятой роты девятого батальона региональных сил провинции за первые три дня боев преградили путь танковым колоннам, уничтожили 29 боевых машин противника.

В уезде Нгуенбинь, где разбросаны селения национальности нунг, пожалуй, нет жителя, который бы не знал 62-летнего Нонг Ван Тята. Этот пожилой человек сражался еще в первых боевых отрядах Вьетнамской Народной армии против французских колонизаторов, входил в состав частей самообороны Каобанга в годы отпора империалистическим агрессорам.

— И теперь, — говорил Тят, — когда северный враг угрожает моей стране, я всем сердцем желаю быть в рядах защитников, в отрядах народного ополчения.

— Вы свое дело сделали, и превосходно с ним справились, дедушка, — отвечали ему солдаты, — теперь пришел наш черед. Вы вырастили нас, и мы достаточно сильны, чтобы отстоять то, что добыто вашим поколением. А вы если хотите помочь, то подскажите, как лучше организовать эвакуацию женщин и детей. Ведь кто лучше вас может знать местные тропы?

Я видел, как, прощаясь, по древнему обычаю нунгов молодые солдаты сняли каски и поклонились старому солдату.

На горных дорогах Каобанга в селениях нунгов мне нередко доводилось слышать фразу, которую приписывают мудрому Тяту. «Чем глубже стремится враг проникнуть на нашу землю, тем глубже будет его могила». Говорили, что эту фразу произнес старый Тят, когда ему стало известно, что враги углубились примерно на 25-30 километров в провинции Каобанг. В справедливости его слов нам скоро пришлось убедиться. За прорвавшимся противником перекрывались дороги, взрывались мосты, образовывались «котлы», из которых мало кому из налетчиков удавалось вырваться.

 

(Записи из фронтового блокнота). «Их называли в Каобанге «великолепной девяткой». Они были лучшими в боевой подготовке, дисциплинированными, дружными солдатами. Их песня всегда звучала громко и слаженно. Их выстрелы не миновали цели, — рассказывал мне майор Лиеу. — В армию они пришли со строек Каобанга. В течение нескольких дней после 17 февраля девятка удерживала важную стратегическую высоту у деревни Пакхау, что означает на языке нунгов Звезда Счастья. И враг был остановлен». [474]

Сейчас в живых из «великолепной девятки» остались лишь пятеро...

«Патриотизм — это драгоценное качество, неотъемлемое сокровище, которое пронес вьетнамский народ через многие века своей истории. В борьбе с китайскими агрессорами этот патриотизм проявился с новой силой. Вьетнамец добр и щедр. Но он грозен и непримирим, если руки врагов заносятся на самое святое — свободу, независимость его страны», — записал я в блокнот эти слова, услышанные в Каобанге.

* * *

Председатель Каобангского отделения комиссии по расследованию преступлений китайских экспансионистов Хыу Донг Хынг показывал мне разрушенный город. В руинах старинная буддийская пагода, католическая церковь. Взорваны все промышленные предприятия — электростанция Таша, механические мастерские, городской холодильник, ремонтные станции, склады, разорены табачные плантации. Завалы кирпичей и груды искореженных балок на месте самой крупной в провинции больницы. Большой ущерб нанесен оловянным рудникам Тиньтука, имеющим важное значение для вьетнамской экономики. Бежавшие из Каобанга китайские солдаты вывозили имущество местных жителей. Они снимали даже кафель с полов и черепицу с крыш. То, что не смогли забрать с собой, уничтожали.

Перед глазами — истерзанный, разоренный город. Хыу Донг Хынг предупреждал, что мы должны передвигаться по улицам лишь по заранее проверенному маршруту: по обочинам дорог, возможно, еще находились мины, заложенные врагом. Предостережение оказалось нелишним: на минах, оставленных интервентами, подорвались две девушки-ополченки.

Посетили мы и местечко Пакбо. Захватчики выжгли деревья перед входом в грот Хо Ши Мина. Динамитом подорван даже камень, который служил Хо Ши Мину рабочим столом. Значительные разрушения и в доме-музее. В нескольких местах в воронках и выбоинах дорога, ведущая в Пакбо... По ней отступали «специальные отряды» китайских захватчиков. [475]

В Пакбо мы разговорились с Хынгом о деятельности в Каобанге диверсионных китайских групп.

— Ни для кого не секрет, — говорил Хынг, — что шпионы и налетчики горазды на фальшивки и подлоги. Например, активно использовались так называемые «оборотни». Кто это такие? Перед вторжением во Вьетнам в бронемашины 80-й танковой дивизии подсаживали солдат в форме вьетнамских воинов. Это были хуацяо, некогда проживавшие во Вьетнаме, а затем прошедшие специальную подготовку и находившиеся в отрадах китайских диверсантов. Им предстояло вернуться во Вьетнам и прокладывать дорогу танкам.

Расчет делался на то, что вьетнамцы, завидя людей в форме своей Народной армии, пропустят китайские танки. Но этой «пятой колонне» предписывалось выполнять провокационные функции не только ю Вьетнаме, но и в самом Китае. По возвращении в КНР эти молодчики должны были оставаться во вьетнамской военной форме, и они «становились как бы диверсантами, заброшенными из СРВ» или взятыми в плен вьетнамскими солдатами. «Оборотни» врывались в «неблагонадежные» китайские селения и учиняли там «погромы». А затем китайская пропаганда получала «аргументы» для распространения ложных обвинений в адрес Вьетнама, который якобы ведет агрессивные действия против КНР.

* * *

(Записи из каобангского блокнота). Уезд Хоаан. Здесь только в общине Хынгдао захватчики уничтожили более пятисот домов, вывезли в Китай все имущество мирных жителей. В шестой бригаде сельскохозяйственного кооператива «Хонгнгок» («Розовый жемчуг«) налетчики убили более двадцати человек.

В той же общине Хынгдао 10 марта вновь разразилась кровавая трагедия. Китайские артиллеристы убили 43 вьетнамских мирных жителя. Большинство из них принадлежали к этническим меньшинствам тай, нунг, ман. Более десяти трупов были сброшены в колодец. Остальные разрезаны на куски. Среди убитых — 20 детей и 21 женщина, 2 старика. [476]

Мы прибыли в Хынгдао и увидели собственными глазами это ужасающее зрелище: трупы, нагроможденные один на другой. На краю колодца лежала доска, залитая кровью. Вокруг валялись орудия убийства и пыток. Серп, тесак и бамбуковый кол более метра длиной. В колодце диаметром более двух метров и глубиной 5 метров обнаружено 6 трупов: мать с привязанным к спине ребенком, там же двое детей — шести и семи лет и еще две женщины со следами тяжелых ранений на теле.

Семья крестьянина Хоанг Ван Тханя из общины Хонгвьет. Его жену налетчики проткнули штыком, двухмесячного ребенка бросили в костер и сожгли. Трехлетний сын Тханя застрелен...

* * *

— На земле Каобанг в ходе китайской агрессии мы узнали о новом явлении, о котором прежде и не предполагали, — рассказывали мне солдаты. — Вы помните о многочисленных актах воинского негодования протеста против грязной войны США во Вьетнаме? При китайском порядке и дисциплине это могло бы выглядеть невероятным. Но так было. И началось именно в Каобанге.

3 марта китайских военачальников обеспокоили сообщения о нескольких солдатских бунтах в армии. В провинции Каобанг целый взвод отказался выполнять приказ идти в бой. Командир роты, появившийся в подразделении, был убит солдатами. Более того, военная цензура, служба перлюстрации стали задерживать солдатские письма панического содержания, отправляемые с вьетнамского фронта в Китай.

Каково было моральное состояние китайской армии? Официально — высокое. Но другое можно было понять из свидетельств некоторых пленных, захваченных в Каобанге. 22-летний танкист из китайской провинции Гуандун, служивший во втором взводе седьмой роты третьего батальона 42-го армейского корпуса, признавал: «Я многое понял. В Китае нас учили несправедливости, великодержавному отношению к другим нациям, разжигали экспансионистские устремления. Подстрекая на агрессию, представители командования показывали нам явно сфабрикованные фильмы [477] о якобы имеющих место гонениях на хуацяо в СРВ, а затем заявляли: «Маленький Вьетнам оказался неблагодарным по отношению к большому Китаю. Накажем его». И нам был дан приказ убивать всех вьетнамцев, которых встретим».

Политрук третьей китайской роты четвертого транспортного батальона Фу Нин, личный номер 002903, давал показания: «Я испытывал страх, отправляясь воевать во Вьетнам. Многие сотни солдат из нашего батальона уже нашли там смерть. Я знал, что даже если буду ранен, то все равно погибну: был отдан приказ — раненых при отходе с вьетнамской территории пристреливать...»

Перед нападением на Вьетнам китайские солдаты для ведения земляных работ согнали и своих местных жителей. Им было обещано, что в виде «компенсации за труды» разрешается участвовать в разграблении вьетнамских пограничных селений. Охотникам до легкой наживы говорили: «Сможете за счет наших должников поправить ваши дела, улучшить положение в хозяйстве». И тысячи обманутых китайцев шли в обозах интервентов.

 

(Из сводки военного командования ВНА). На каобангском направлении противник вел наступление двумя усиленными армейскими корпусами. Вражеские атаки в ходе упорных кровопролитных боев отбиты в районе Хоаан, Куангхоа, Каобанга. Лишь за три дня, с 1 7по 19 февраля, выведены из строя четыре вражеских батальона, десятки танков и бронемашин.

Получив подкрепление, противник предпринял попытки овладеть городом Каобанг. В районе перевала Хаутиа региональные подразделения провинции Каобанг, пограничники и народные ополченцы сдерживали вражескую дивизию в течение 12 дней, уничтожили 4 тысячи китайских солдат и офицеров. 12 марта налетчики были вынуждены отступить. За 30 суток боев региональные войска провинции Каобанг уничтожили 18 тысяч солдат и офицеров противника, вывели из строя 7 вражеских батальонов, взорвали 134 танка и бронемашины. И здесь регулярные войска ВНА не вступали в бой, и материальный урон китайцам нанесли местные отряды самообороны. Не действовала и вьетнамская авиация, которая по боевому опыту была более подготовленной, чем китайская... [478]

Фронтовой город Лангшон

 

(Записи из блокнота). «Канонада разбудила жителей Донгданга на рассвете. Снаряды падали на вокзал, больницы, школы, жилые дома. Вскоре появились захватчики. Они словно осатанелы, — говорил железнодорожник Ле Ван Там. — Они убивали всех, кто попадался им на пути, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков «. Вспомните Сонгми.

* * *

Провинция Лангшон{48}. Здесь холмы сменяются известковыми горами, у подножия которых раскинулись рощи камфорных деревьев. Гроты Тамтхань и Нитхань воспеты в народных сказаниях. У Тиланга каменные гряды подступают к самой дороге. Здесь тысячу лет назад был воздвигнут земляной вал, у которого еще в 981 году были разбиты войска сунского военачальника Ху Женбао.

Пограничный район у «Хыунги Куан» — «Ворота дружбы». На шоссейной и железной дорогах установлены столбы с отметкой «О километров». В период так называемой «культурной революции» китайцы усердно раздавали у «Ворот дружбы» вьетнамским служащим «красные книжки» — цитатники Мао Цзэдуна. Вьетнамцы, не желая обижать «северных соседей», принимали пропагандистские «дары», затем отправлялись в служебные помещения, вырывали тексты «великого кормчего» и выбрасывали их. Обложкам же находили применение: приспосабливали их под... «бумажники».

Вьетнамский народ хорошо знал, что не с «дарами», а с оружием издревле приходили китайцы к этим «Воротам». История помнит, что через них в течение более чем двадцати столетий, с 214 года до н. э., северные захватчики посягали на вьетнамские земли... [479]

И снова «Ворота» объяты военным огнем. Бои развернулись вдоль 250-километровой